Еще бы, ведь я вроде как прихожусь тебе теткой, и поэтому я должна любить тебя как сына своего брата! Но я не родня тебе и могу позволить себе любить тебя безо всяких табу!
Поэтому я заставила тебя.., э.., почувствовать мою плоть и радость обладания ею, полагая, что подобный шаг откроет тебе глаза и свяжет нас намертво тайной несуществующего греха. Лидия входила в мои планы, ее уродство должно было быстро разрушить ваш брак. Что и произошло.
Но потом, потом ты исчез, якобы поехал ее искать и требовать развода.
Я терялась в догадках, не спала ночами, пытаясь понять, что с тобой происходит. И ответ мне пришел сам собой в виде мадам Ковалевской, которая искала свою дочь-беглянку. Так я узнала, что у меня появился страшный и настоящий соперник. Я впала в отчаяние, считая свою игру проигранной, а тебя потерянным. Поставила на себе крест и смирилась. Решила замуровать себя в стенах этого дома и ждать смерти. И вот ты явился! Чего тебе надобно от меня?
Всю эту речь Татьяна Аркадьевна произнесла с трагическими интонациями, которые ей весьма удались.
Сумрак неяркой лампы не позволял Евгению разглядеть выражение ее глаз. Иначе там бы он увидел не скорбь и жалость к самой себе, а напряженное внимание.
– Вам нечего более бояться, Надежда Ковалевская скончалась. А с нею и мои мечты переменить жизнь! – Верховский произнес это с искренним отчаянием.
– А зачем менять, пусть все идет своим чередом. Внешне все может оставаться абсолютно неизменным, – произнесла многозначительно княжна, ожидая, что князь сам произнесет заветную мысль, к которой она тонко его подводила.
– Но ведь у меня по-прежнему есть жена, и она тоже владеет этой тайной. Вот кто может погубить меня, если захочет!
– Я полагаю, что могут сложиться такие обстоятельства, которые вынудят ее собственными руками уничтожить проклятый дневник.
Дневник? Но Евгений не рассказывал тетке, как выглядит компрометирующий его документ.
К сожалению, он не обратил внимания на этот странный факт.
* * *После поездки к Татьяне Аркадьевне прошло два месяца. Князь почти безвылазно просиживал дома, почти не навещал давнишних приятелей, да и они теперь чаще предпочитали другие места для увеселительных встреч. Евгений стал брюзглив и раздражителен в своей меланхолии и тоске. Но пребывать в одиночестве его натура никак не могла, поэтому мало-помалу он вновь стал общаться с Лидией, позволяя ей нести в своем присутствии всякую чепуху и перемалывать сплетни.
