Вскоре дамы удалились с катка, а Евгений в лихорадочном возбуждении еще долго метался по саду, не зная, что предпринять.
Кинуться вслед? Пытаться заговорить? Но она не одна, стало быть, надо искать дом и пытаться… Чего пытаться? Ведь она всем видом показала, что не признала его, не желает возобновлять знакомство. И немудрено, ведь это он обобрал и бросил ее, одну, в тяжелейшем положении в чужом городе, обрек на гибель! Но Надя не умерла! Что за мистификация, к чему?
Нет! Она должна дать ему возможность оправдаться! Пусть она принадлежит другому (хотя это немыслимо), но он должен доказать ей, что стал жертвой роковых обстоятельств и его вины в ее несчастьях нет!
Евгений, придя домой, заперся в кабинете и стал мерить его шагами.
За дверью он слышал то шаги камердинера, то испуганный визг тетки, но не открыл, не вышел к обеду, не поехал в театр.
Какой театр, если он сам стал героем мелодрамы!
Мысли проносились одна безумней другой. Как добиться свидания? Как вернуть прежнее чувство? Ага! Вот ведь в чем дело! Она жива, и он по-прежнему безумно любит ее, жаждет ее, боготворит! Князь признался себе в этом, упал на диван и зарыдал от счастья и боли.
Глава двадцать девятая
Надя не помнила, как добралась до дому. Внезапная слабость от пережитой встречи подкашивала ноги, лицо побелело. Подруга перепугалась.
– Наденька, голубушка, да что с тобой?
– Да, видать, мигрень разыгралась от свежего воздуха. Не беспокойся, со мной такое иногда бывает! – вяло отговаривалась Роева, усаживаясь в санки.
Ту же историю о внезапной головной боли она рассказала и дома. Поднялась к себе, легла и на Другой день уже не встала. Прибежала Катерина Андреевна и принялась хлопотать вокруг. Уже к концу второго дня материнское чутье подсказало ей, что дело вовсе не в головной боли. Ковалевская навестила Надину приятельницу, с которой та была на катке, и приступила к обстоятельным расспросам.
– Не видала ли кого-нибудь, может, кто-то подходил, здоровался, просто промелькнул мимо?
– Вроде был незнакомый господин, смотрел как-то странно…
Катерина Андреевна после этого дознания вернулась домой с тяжелым предощущением беды, точно таким же, как в тот страшный день, когда Надя обманула ее, сославшись на боль в животе, и бежала с Верховским.
Ковалевская пыталась вытянуть хоть что-нибудь из дочери, но тщетно.
Мигрень, и более ничего. А Владимир Иванович, со свойственной счастливым людям слепотой, не заметил ровным счетом ничего опасного в перемене настроения жены.
