Смогли, но, сука, внутри у них этого нет.
Темнеет и ни хрена не становится легче.
Холод обволакивает. Окутывает. Сначала приносит облегчение. А после парализует все суставы.
И падальщики, стервятники эти блядские, подлетают ближе.
Ждут. Пока упаду. Свалюсь.
Отлетают от трупов по обе стороны моей дороги.
Темнеет. И смрад становится нестерпимым.
Откуда их столько? Гниющих здесь на этом разжаренном песке?
Чем дальше иду, тем их больше.
Будто аллея мертвых.
Вначале было несколько. С большими промежутками.
Но сейчас эти раздутые, расклеванные подлым вороньем тела валяются по обе стороны меня грудами!
— Ни хрена.
Я не собираюсь здесь валяться вместе с вами, слабаками, — хриплю, чувствуя, как песок иглами пронзает горло, раздирая его в клочья.
- И тебя не собираюсь кормить, — хватаю за клюв наглую трусливую птицу.
Откручиваю клюв, который с трусостью пытается кольнуть ладонь.
С бешеной дикостью впиваюсь зубами в его горло, а после и в тушу.
Кости скрипят под моими зубами, а стая его собратьев и с диким воплем разлетается в стороны.
Вот так. Чмошники они, твоя стая. Лучше в одиночку. Чем с такими друзьями. С такой семьей.
Твоя кровь, мерзкий падальщик, отдает мне кровью трупов, что валяются с обеих сторон.
Простите, кем бы вы ни были. Но в этой жизни выживает сильнейший.
Чернота ночи сменяется ярким светом.
Палящий жар, срывающий остатки кожи превращается в ледяную ночь.
Этот проклятый холод ни хрена не приносит облегчения.
Он добивает. Выворачивает суставы. Дробит кости. Выедает глаза льдом и чернотой не хуже палящего солнца.
Так, что тонкая пленка трещит и хочет лопнуть.
И стоит чуть пошатнуться, как эта дикая голодная свора налетает со всех сторон.
Клацает клювами прямо в ухо. У глаз. Дергается, жадно бьет крыльями, чуя скорую добычу.
Главное не останавливаться. Передвигать уже ни хрена не слушающиеся ноги. Идти вперед, хоть хрен знает, что там ждет. Есть там вообще хоть что-нибудь, в этом гребанном впереди.
Что в темноте непроглядной, что в слепе солнца. Ни хрена не ясно.
Один песок, который уже кажется, начинает хрустеть не только на зубах и в глазах. Уже в венах.
Пекло. Ночь. Ночь и снова пекло.
Челюсти хрустят, сжатые до хруста.
Суставы на сжатых кулаках превращаются в ободранные натянутые нервы. Будто обглоданные. Этой проклятой пустыней!
И эта вонь. Нестерпимая вонь трупов по обе стороны. Ни хрена она не ослабевает без солнца.
Кажется, весь пропитался ею насквозь. Подыхать буду, а мне вонять этой пустыней будет.
