Беспокойное лето

— Вот откуда они узнали про мою заначку из золотых монет, тех самых что я изъял у шабашников, понятия не имею, значится плохо спрятал.

— Девочки. — Вздохнул я. — Там этих монет не так уж много, я не смогу вам по монете каждый месяц выдавать.

— Нам не надо каждый месяц. — Замотали они дружно головами. — Нам просто по монетке, по самой блестящей и хватит, будем служить тебе верой и правдой.

— Ага! — Вмешалась Гамаюн. — Лучшее предложение на рынке. — И вот в этом она была права, с монет тех мне все равно ни холодно, ни жарко, а им, ну как пользу принесут, хотя я понятия не имею зачем птицам золотые монеты.

— Согласен! — С улыбкой сообщил я им. — Берите по монете, и с этого дня, вы мои личные внештатные помощники, глаза и уши, служба разведки, и предотвращения преступлений, время от времени буду давать вам поручения, а пока их нет, летайте по городу, собирайте сплетни и особое внимание обращайте на тех, кто злое против институтских задумал.

— Так точно, начальник. — Они попытались отдать мне честь крыльями, но случайно начали толкаться и в итоге снова сцепились в дерущийся клубок.

Я же, нацепив на себя футболку с надписью «Железная тётя», не забыв напялить под нее броне майку, фальшиво напевая песенку про колдуна в час ночной попавшего в ловушку распутной девы, направился к форанеру.

Институт встретил меня поистине удивительным зрелищем, сама Василиса Андреевна Премудрая вышла меня встречать на проходную, что было не удивительно, ведь она обещала, удивительно было то, что она была наряжена в бесформенные спортивные штаны, мятую застиранную футболку, в руках здоровенная кружка с ароматным кофе, а на ногах тапочки зайчики.

— Вы восхитительно выглядите, Василиса Андреевна. — Вместо приветствия заявил я, она смерила меня подозрительным взглядом и несколько секунд размышляла не издеваюсь ли я над ней.

— Всю ночь с твоими новыми сотрудниками мучались. — Хмуро призналась она. — А он смотри-ка, еще и издевается.

— Вовсе нет, заверил я ее. — Когда мы прошли мимо вытянувшегося по стойке смирно охранника, и нас уже никто не мог слышать.