* * *Но нора норой, а сегодняшний день для меня был изначально паршивым. Тот самый четвёртый, к которому мои синяки, полученные на предыдущем совместном с годниками занятии мастера Зодаса, успевали сойти, уступив место ожидающим меня новым. Сегодня я в очередной раз буду бит. То есть, скорее, избит, хотя, конечно же, уже не так сильно, как мне доставалось от Якова раньше.
А ведь проклятый купчонок с каждым разом всё злее и злее. Его бесит моё постепенно растущее мастерство. Если в конце осени у меня на его два десятка точных ударов получалось положить свои три, то сейчас наши схватки уже заканчиваются его дюжиной на мои шесть-семь, а в прошлый раз так и все восемь засунул на тринадцать пропущенных.
Яков злится и всё чаще норовит достать меня подлым приёмом, пока мастер не видит. А и видел бы, так эта продажная тварь ничего своему любимчику не сделает и даже не скажет. Хочет сударь Зимородов пнуть безродного сироту между ног — да пожалуйста. Хотите, милейший, в шерстянку камень засунуть? Так кто против — засовывайте.
Желаете плюнуть в противника? Ну так плюйте. Любой каприз за ваши гроши, как говорит про всё это дерьмо Леонард.
Не знаю, чьими молитвами я так долго держусь и до сих пор не прирезал во сне эту малолетнюю сволочь, но моя стойкость на грани. Две недели… Всего четыре, включая сегодняшний, поединка с купчонком — и моя пытка закончится. Осталось совсем чуть-чуть продержаться. Первым днём снегогона мы выйдем отсюда, а йоковы годники оставшиеся до лета два месяца продолжат торчать в стенах школы.
Свобода близка. Даст Единый — имперский законник приедет на Мун с одним из первых весенних обозов, что вот-вот сменят сани на колёсные повозки. Лёд на море уже пошёл трещинами. Скоро даже самые отчаянные торговцы побоятся переправляться через пролив по нему своим ходом, и из порта вновь выйдет паром.
За оставшихся два месяца весны нам кровь из носа нужно убраться с Муна. И дело здесь теперь не только и не столько в Броне.
Я уверен, что младший Зимородов не успокоится и, выйдя из школы, устроит мне «сладкую» жизнь. Сейчас, когда я узнал, что мать Айка расплачивается не просто за грехи Вепря, а в первую очередь за свою собственную глупость, у меня нет сомнений, что прапрапрапрадед, или кем там приходится Якову глава богатейшего купеческого рода всего острова, прислушается к просьбе этого урода, и тогда отобранный трактир станет лишь началом травли.
