Я тот еще бегун, и мне казалось, что добегу я в лучшем случае до могилы, но все равно замечал нежный свет, вангоговскую пшеницу на полях и темный табак в сушильнях; белоснежные или голубоватые, как гусиные яйца, аккуратные мазанки, иногда даже изображен красками во всю стену какой-то местный мамай в пейзаже; просыпающиеся подсолнухи в росе.
Понадобился я, едва успел вернуться в Москву. Но это был уже другой капитан. Он назначил мне встречу у памятника Карлу Марксу (и все наши дальнейшие рандеву будут у памятников, связанных с революцией).
Этот был плотный, круглолицый, с усами. Казачьего вида. Тех же лет, что и первый. И в пиджаке. Кожаном.
– Мой коллега, – сказал он, – наверное, слишком строго подошел к вопросу…
Я как бы про себя пожал плечами. И, кстати, без особой иронии. Так уж и строго… В камеру не сажали. Время потратил да нервы потрепал. Ничего страшного.
А этот капитан держался доверительно. И я наконец узнал, в чем дело.
Хелен (капитан сказал “наша Хэлен” – и это единственная живая черта, которую я могу вспомнить из всех моих диалогов с этими чекистами, все остальное стерлось: они ведь не угрожали, не материли меня и не пытались ловить на словах) ухитрилась влюбиться.
В нашего. И собиралась за него замуж. Они об этом откуда-то знали. Но не знали – за кого именно. И это их беспокоило. Похоже, у них проходила моя кандидатура, но первая же беседа убедила их, что такого быть не может.
И теперь они хотели у меня узнать, кто он. Так что контакты требовалось возобновить.
– Чтобы наша Хелен, – объяснил капитан, – не ровен час не попала в сложное положение.
Мало ли что, а она не очень разбирается в здешних людях…
Вот такие у них были гуманистические цели.
А я-то как раз знал – кто. Не знал только, что все у них уже так далеко зашло. Костя был из Питера, занимался разной доходной халтурой, как и полагалось романтическим героям тех дней. Постарше меня года, может, на четыре. Он был одним из наших с Хелен общих знакомых. На лесосплав ездили эти общие знакомые, привезли немало денег.
Когда-то он даже побывал у меня в гостях, и мы вместе ходили со станковым рюкзаком закупаться портвейном на небольшую компанию. Тогда он обладал редкостной и вожделенной ленинградской двенадцатиструнной гитарой и играл на ней песни “Ты дрянь” и “Пригородный блюз”. Я не очень понимал, как они его проморгали, – ведь снова я с ним встретился как раз у Хелен дома.
Я прислушался к себе: стучать не хотелось. Нет, не так: я знал, что стучать не стану.
