Прожил он больше, хотя не изменил своих привычек: пил водку, закусывая сырыми куриными яйцами, курил “Беломор”, дрался с фабричными футболистами, если они проигрывали солдатской команде, копался в саду, выращивал кроликов и много читал. И более того, женился, удивив и насмешив весь городок."
"Избранницей его стала почтальонка Люся Федорова, невинная хромоножка и заика, которая до двадцати трех лет читала по складам, носила крошечные детские туфельки и не ела рыбу, чтоб не онеметь.
Маленькая, худенькая, с вечной глуповатой улыбкой на круглом рябоватом личике, она приносила Орлову газеты “Правда”, “Лесная промышленность”, журналы “Наука и жизнь”, “Новый мир”, “Кролиководство и звероводство”, а также письма от своей матери, отбывавшей срок за убийство мужа.
Письма были написаны неразборчивым почерком и сводились обычно к просьбам прислать табаку, конфет или чая.
Но Люся не верила соседкам, которые читали материны письма вслух, а верила Орлову.
Он усаживал ее в кухне на стульчик, наливал чаю и читал именно то, что написано было Люсиной матерью на самом деле.
О солнечной погоде и цветах на лужайке, об уютном домике с патефоном, где мать поселили за примерное поведение, о фильмах, которые крутили в тюремном кинотеатре, о путешествии на воздушном шаре, поднявшемся выше гор, и о Боге, которого люди любят, потому что только эта любовь не доставляет боли…
Люся не понимала про воздушный шар и Бога, а вот про цветы и патефон ей нравилось.
Чтобы отплатить Орлову за правильные письма, она прибиралась в его домике, пропалывала огород, топила печку и разрешала помыть ее кукольные ноги, хотя и боялась, что кто-нибудь сейчас вбежит и убьет Орлова топором, как мать убила мужа, когда тот мыл Люсины ноги.
Но никто не врывался, и вскоре Люся привыкла к рукам и дыханию Орлова.
Поженились они без шума, жили тихо – копались в огороде, выращивали кроликов, читали вслух письма из далекой тюрьмы и топили печки. Зимой Орлов катал жену на саночках – она была счастлива.
А через год Люся погибла, пытаясь спасти тонувшего мальчишку.
Орлов и на этих похоронах не проронил ни слезинки, ни вздоха.
Все жалели его, но при этом осуждали за бесчувственность.
– Бездушный он все-таки человек, – сказала Нина Михайловна.
– Настоящий мужик, – сказал Николай Петрович. – А настоящий мужик – это не душа, а дух.
– Хорошо спрятался, – сказала моя мать, – но тень не обманешь…
Я потребовал объяснений, но мать отмахнулась: “Да я пошутила”.
