Медсестра, которая к тому времени уже спустилась с камня, подошла к ним вплотную.
– Хочу только напомнить, что завтра утром поход на Аю-Даг, – произнесла она с горечью.
Плаврук обернулся.
– У меня, это самое, есть одна просьба… – он долго собирался с мыслями. – Уйди из моей жизни навсегда.
Потом все пошли купаться.
Наутро я проснулся одетым. У моего изголовья сидела пионерка Настя с открытой бутылкой минералки. В течение вот уже двух часов она, оказывается, наполняла мою чашку водой.
– Вы вернулись вчера очень усталым, – сказала Настя.
– И очень хотели пить… Это уже третья бутылка. Только больше я вам воды не дам.
– Почему? – спросил я.
– Просто перед походом много пить не положено. Вы, надеюсь, не забыли, что сегодня мы идем на Аю-Даг?
Я молча смотрел на Настю.
– Неужели забыли? “Аю-Даг” – по-татарски “Медведь- Гора”. Это вы, я надеюсь, помните?
Настя кратко рассказала мне историю о том, как огромный медведь припал к воде, потому что хотел напиться. А потом окаменел.
– Окаменел?
Настя кивнула.
– Если я не допью эту бутылку, тоже окаменею.
Вздохнув, Настя снова наполнила чашку водой. Я пил не отрываясь, и пузырьки газа приятно щекотали в носу.
В дверях возник плаврук. Попросив Настю выйти, он сообщил мне, что вот уже час, как мы должны быть в походе. Начальник лагеря интересовался, отчего мы всё еще здесь.
– А где остальные? – спросил я.
– Остальным плохо. – Показав рукой в сторону пляжа, плаврук добавил: – Некоторые даже не смогли вернуться.
Он достал фляжку с коньяком и заставил меня сделать несколько глотков.
– А нельзя ли… – Я сделал еще один глоток. – Нельзя ли Аю-Даг на сегодня отменить?
Пряча фляжку в карман, плаврук покачал головой:
– Поход есть поход.
На выходе из лагеря нас ждали два отряда. Именно им предстояло сегодня идти на Аю-Даг. До горы было километра два, и этот путь оказался нетруден. Пионерские песни и речовки сопровождало тремоло цикад. Гармония звуков рождалась сама собой, без нашего с плавруком вмешательства.
Я шел и думал, что многие вещи являются на свет собственным усилием, и это ведь только кажется, что ими кто-то управляет. Сами решили и сами поют – и дети, и цикады. При таком повороте мысли наличие в мире начальства – начальства вообще – мне стало казаться избыточным. Я молча дрейфовал в сторону анархии.
У подножия горы все изменилось. Восхождение началось с задней и самой крутой части медведя. Там не было никаких деревьев – только трава и кустарник.
