Без подводных камней

Клавдия убрала со стола посуду, тщательно стерла крошки, и они сели писать в четыре руки – он в карточке, а она своим красивым почерком заполняла простыни направлений, потому что карточка остается в поликлинике, а бланк идет в комиссию, так сказать, на экспорт.

Шубников писал быстрее, поэтому было время смотреть, как медсестра заканчивает предложение. Узкое лицо, узкие руки, спокойные серые глаза, гладкая прическа. Похожа на прилежную ученицу с плаката, но едва ли много моложе, чем он.

Он засмотрелся и забыл, что диктовать дальше.

Клавдия подняла глаза. Шубников молчал. За дверью было слышно, как собирается очередь, хлопают сиденья откидных стульев, люди спрашивают «кто последний?».

Губы Клавдии дрогнули, будто она поняла, как ему хочется ее поцеловать.

Но это будет неправильно, ибо как там сказала судья – сначала бросаешь, потом счастье. Любовь не вытащит тебя из алкоголизма, как репку из грядки, тут потребуется и бабка, и дедка, и все остальные по списку, и то не поможет, пока репка не вылезет сама.

– Пишите: рубец без воспалительных явлений.

…Проснувшись в семь, он успел сварить себе кофе в турке до того, как соседка займет его конфорки, и долго цедил его, блуждая взглядом по книжным полкам, выбирая, что почитать из художественной литературы. Вдруг товарищи юности все же способны чем-то ему помочь? В конце концов достал старый номер «Иностранки» с «Триумфальной аркой» Ремарка, подмигнул его портрету и сказал: «Алкоголики – это наш профиль».

Вдруг злоключения деклассированного хирурга в Париже наставят его на путь истинный?

Торопиться было некуда, в стационаре достаточно жесткий распорядок. В восемь – пятиминутка, иногда растягивающаяся на полтора часа, в девять – обход, а дальше по ситуации. Или план делаешь, или оперируешь, что тебе товарищи оставили, или сидишь за историями. Профессорские будни отличаются от будней рядового состава, но все равно Гаккеля лучше ловить после десяти.

Оставшееся до выхода время Шубников посвятил своему внешнему виду. Тщательно выбрился, погладил рубашку и лучшие черные брюки, и на всякий случай извлек из шкафа солидный двубортный халат, в котором чувствовал себя как рядовой в генеральской шинели, но тоже погладил и аккуратно уложил в пакет.

От мысли, что на кафедре Гаккеля есть колоссальный риск встретить старых друзей, сердце привычно съежилось от стыда, и Шубников едва не передумал.