(без) Право на ошибку

Провожу раз, другой, третий, закидываю голову, подставляя лицо струям воды, и вбиваюсь в собственную ладонь, зажмурившись, выдыхая с каждым рывком мучительное желание, Настино имя, воображая ее нежность и стоны, которые почти реально звучат в моих ушах, ее запах, отравой проникающий в мои легкие. Мне одновременно сладко и горько, почти запредельно. Я чувствую нарастающее напряжение и выгибаюсь дугой, взрываюсь с рыком и дрожу, переживая последние секунды охватившего удовольствия.

Стою под потоком воды, прислонившись лбом к холодному кафелю.

А потом чуть истерически смеюсь.

Потому что понимаю, что даже такой суррогат с незримым присутствием Насти всегда будет круче секса с какой-нибудь девкой из бара.

ГЛАВА 18

«Провожу вас.»"

"Два коротких слова, а я смотрю на них в мессенджере и улыбаюсь, как дура. Ни здрасте, ни пока, ни знака вопроса. В этом был весь Веринский. Несгибаемый и прущий напролом.

Он едь притормаживал только рядом со мной, впервые в жизни притормаживал, прислушивался к моим словам, а не к своим желаниям.

И я понимала, что он хочет.

Примерно, конечно, — вряд ли его чувства можно было назвать влюбленностью или нежностью. Скорее, чувством вины и желанием меня трахнуть. Потому что в его обычно не читаемых глазах мелькало то одно, то другое.

Удивительно, как я умудрилась изучить его за годы, что отсутствовала в его жизни. В прошлом он был окружен ореолом, и сквозь сияние я не различала оттенков эмоций, характера.

Но потом было пять лет, когда он сидел в клетке глубоко внутри меня, и я, сама того не осознавая, препарировала каждую секунду того времени, что мы провели вместе.

Препарировала еще и для того, чтобы, случись нам встретиться, я уже не пропустила ни малейшего нюанса, не позволила бы ударить себя снова или обидеть. Репетировала и отрабатывала на других мужиках, и надо же, действительно умела теперь разбирать на молекулы любой покер-фейс.

Оставалось лишь воскликнуть «Солги мне!» и насладиться его поражением.[2]

Но что интересно, он мне не лгал.

Закрывался иногда, но не было ни единого мгновения фальши.

Я все еще была настороже, но уже не так напряжена. Не чувствовала подвоха — зато благодарности было хоть отбавляй. За все. За Раду, за суд, за Горильского. Даже за то, что встал тогда на колени.

Я знала, что это было первый и последний раз в его жизни. И не то что бы гордилась, что это произошло именно передо мной — но не могла не думать об этом. И обо всем остальном.