(без) Право на ошибку

Выпиваю свой стакан залпом и заказываю еще.

Она не смотрит на меня. Вытаскивает телефон и звонит няне. Предупреждает, что не далеко и может появиться в любой момент, если маленькая радость — так и говорит «радость», не Рада — закапризничает.

Та уверяет, что все в порядке, что они с малышкой сейчас пойдут купаться и читать книжку и потом будут укладываться. Динамик у телефона хороший.

Настя довольно откидывается и заказывает еще порцию.

— Ань. — я вовремя вспоминаю, что ее теперь зовут по-другому, — если тебе что-то понадобится…

Морщится на это.

Кивает — типа, знаю. А потом вдруг говорит:"

"— Я решила вернуть свое имя. Закончим дела в Испании или еще где понадобится — и верну. Придется ведь все документы менять.

Шумно выдыхаю. Я только могу предполагать, почему она сменила имя тогда. И это понимание гложет меня, как языки пламени.

А еще я хочу предложить ей сменить и фамилию. На девичью, а лучше — на мою. Потому что то, что она Серенина, а Рада — Дмитриевна бесит меня неимоверно.

Но я знаю, что не предложу этого.

Мне нельзя, запрещено. И запрет горит огромными светящимися буквами в темноте бара.

— Настя подходит тебе больше, — киваю, тщательно контролируя свой голос.

— Да. Настя со многим справилась — а вот Аня все время жила в страхе, — она мельком усмехается. И вдруг начинает рассказывать про Раду, про то, как она счастлива с ней. Про то, как она беспокоится, что та в чем-то будет ограничена в жизни по состоянию здоровья.

Я впитываю каждый звук, который направлен — впервые за долгое время — в мою сторону.

Наслаждаюсь им как любимой музыкой и не двигаюсь, боясь вспугнуть этот неожиданный приступ откровенности.

А потом она спрашивает про «Волну» и живо интересуется новыми проектами. Отвечаю с трудом, почти скриплю, не потому, что мне не хочется рассказать или нечем гордиться — для меня просто настолько ошеломителен ее интерес, что я теряюсь. Чуть ли не впервые в жизни.

Мы говорим. Потом молчим — вполне уютно. И даже заказываем какие-то закуски. Мне хочется, чтобы это длилось вечно, но я вижу, что Настя устала.

Расслабилась под воздействием алкоголя, откинулась, и чуть ли не дремлет.

Я лучше откушу себе язык, чем предложу разойтись.

Наконец, она вздыхает и снова смотрит на часы:

— Пойду уже.

Я подаю ей руку. И не могу заставить себя отпустить, даже когда она встает и начинает двигаться к лифту. В том месте где наши пальцы соприкасаются все горит, и этот жар распространяется дальше и дальше. Мы заходим в лифт, и она поворачивается ко мне.