Безжалостное обольщение

— Я спросила, кто такая Розмари, — выговорила она наконец, глядя ему прямо в глаза. — И я не понимаю, почему этот вопрос так бесит тебя.

— А где ты слышала это имя? — продолжал он свое дознание, забыв о наготе: напрягшееся лицо выражало нешуточную угрозу.

Женевьева облизнула вдруг пересохшие губы:

— Там, на «Танцовщице», у тебя в каюте, я просматривала книги, — замявшись, объяснила она. — Я не думала, что тебе это не понравится. Ты же не говорил, чтобы я их не трогала. — И беспомощно опустила плечи, но, поскольку Доминик не сделал ничего, чтобы приободрить ее, стоически продолжила:

— Среди них был том стихов Катулла.

Это один из моих любимых поэтов. — Неужели ей показалось, что в ледяных глазах мелькнул теплый огонек? — Я не удержалась и прочла. На первой странице надпись. Извини, если не должна была этого делать, но я не шпионила, честное слово не шпионила!

— Почему ты не спросила меня об этом раньше? К великому облегчению, Женевьева услышала в вопросе скорее любопытство, чем угрозу, и расслабилась.

— Я забыла, — честно призналась она. — До этой минуты я просто ни разу не вспомнила об этом. Подобие улыбки тронуло его губы.

— Может быть, ты в конце концов не так уж безнадежно настырна. — И тронул указательным пальцем кончик ее носа. — Я был немного резок. Прости — сделал поспешный вывод, основываясь на предыдущем опыте, ты ведь обожаешь совать нос в то, что тебя не касается?

Женевьева не знала, как ответить на его извинение, которое, в сущности, и извинением-то назвать было трудно.

Отойдя от кровати, Доминик наливал вино в бокалы. Один вручил Женевьеве. Затем, так и не потрудившись одеться, достал сигару из кармана сюртука, зажег ее и некоторое время задумчиво курил.

— Розмари была моей женой, — сказал наконец Делакруа, словно сообщал информацию, не имеющую к нему ровным счетом никакого отношения.

У Женевьевы рот открылся от изумления, но она ничего не сказала, моля Бога, чтобы Доминик продолжал, ибо, если замолчит, она никогда не посмеет ничего больше спросить.

— Наш брак ни моя, ни ее семьи не одобряли. — Взгляд его был странно отсутствующим, словно Доминик пребывал в каком-то ином мире. — Мне было двадцать лет, и я был Делакруа. Ей — семнадцать, и она была американкой, дочерью купца. — Этого Женевьеве объяснять не требовалось: креольский аристократ и дочь американского судовладельца считались совершенно неподходящей парой. — Мы тайно бежали. — Губы Доминика искривила сардоническая насмешка, насмешка над собой.