Безжалостное обольщение

Николас покачал головой:

— Вы его не знаете, Делакруа, если так думаете. Женевьева всегда давала ему отпор, но это никогда не доводило ее до добра.

Он провел Доминика наверх и остановился перед запертой дверью спальни. Доминик вставил ключ, повернул его. Комната была погружена в полумрак, лишь масляная лампа на каминной доске слабо освещала маленькую фигурку в ночной рубашке, свернувшуюся калачиком в шезлонге у окна, выходящего на внутреннюю террасу.

— Табита? Что ты тут делаешь в такое время?

Но в этот миг стало ясно, что ее гость — не то единственное лицо, которое она только и видела начиная с Рождества.

Лишь Табите позволялось входить сюда, чтобы обслуживать Женевьеву.

— Неужели я сплю? — воскликнула Женевьева, вскакивая с шезлонга. — Мне теперь трудно отличить сон от яви.

— Подождите снаружи, — коротко приказал Николасу Доминик и закрыл дверь.

Чтобы подойти к Женевьеве, ему пришлось сделать два очень трудных шага. Он подвел девушку к лампе и тщательно осмотрел и ощупал ее лицо.

— Нет. — Женевьева затрясла головой. — Он не слишком торопит меня с капитуляцией. Я не видела его с тех пор, как он меня здесь запер. — Она передернула худенькими плечиками, которые стали еще более хрупкими, чем прежде. — Но что ты тут делаешь? Это же безумие. Если только ты не пришел, чтобы забрать меня отсюда. — Огонек надежды на миг вспыхнул в ее золотисто-карих глазах, но тут же погас. — Конечно же, ты пришел не за этим.

— Это не выход, фея, — с нежной настойчивостью сказал Доминик, обхватив ладонями ее лицо.

 — Ты должна прекратить сопротивление. Ничего хорошего для тебя из этого не выйдет. Вот увидишь, это стоящий обмен: тирания отца — на брак с Николасом.

— Но почему я должна выбирать из двух неприятных возможностей? — горько посетовала Женевьева. — У мужчин все по-другому.

Доминик покачал головой:

— А как же Николас? Для него выбор не менее неприятен.

— Вот здесь ты ошибаешься! — горячо возразила она. — Если бы это было так, он сопротивлялся бы не менее яростно, чем я.

А если бы мы оба отказались покориться папа, тот не смог бы навязать нам свою волю.

Этого Доминик не мог отрицать, но его решимость уговорить Женевьеву покориться реальности не поколебалась:

— Как ты думаешь, сколько ты еще так протянешь? — спросил он, обводя рукой комнату, которая все же оставалась тюрьмой, комфортабельной, но тюрьмой. — Я не могу уехать, зная, что ты здесь заперта.