Безжалостное обольщение

— Вам не обязательно называть меня «мадам», Сайлас, поскольку вы-то знаете, что это не правда. Сайлас недовольно хмыкнул:

— Не хочу допустить оговорки на людях, поэтому лучше привыкать называть вас как нужно.

Женевьева пожала плечами. Сайлас был прав, поскольку он единственный, кроме них самих, знал, что мадам Делакруа на самом деле по-прежнему мадемуазель Латур. Даже матросы, обслуживавшие дом, который Доминик снял в Вене, думали, что их хозяин и дочь Латура поженились.

— Сегодня тебе нужно вытянуть из Чолмондели информацию о союзнической разведывательной сети, действующей в итальянских портах, — небрежно сказал Доминик.

 — Уверен, что у Наполеона есть и своя система контрразведки, но если мы будем знать, как действует шпионская система союзников, то сможем и сами воспользоваться ею.

— Сделаю, что смогу, — голос ее прозвучал неожиданно приглушенно.

Сколько раз она ни напоминала себе, что ее роль во всей этой затее совершенно ясна и откровенна, все равно было больно сознавать, что Доминик так легко относится к мысли о ее интимной близости с теми, от кого нужно получить информацию.

Да, это она высказала мысль, что идеальный способ усыпить бдительность мужчины — поворковать с ним в постели, но Доминик совсем недолго колебался, прежде чем согласиться.

Он разузнал, кто из участников конгресса обладает наиболее полезной информацией и предоставил Женевьеве лаской, лестью и обещаниями добиваться их доверительности. Делакруа никогда не спрашивал, как она добывает информацию, не интересовался подробностями тайных свиданий со своими обуреваемыми страстью поклонниками, даже бровью не повел ни разу, когда она сообщала ему, что поздно вернется домой.

Но Сайлас, невидимый и неслышимый, всегда ждал ее где-нибудь в тени, чтобы привезти обратно, а Доминик, когда Женевьева возвращалась, всегда был на месте — сна ни в одном глазу, сидел, потягивая бренди, в гостиной. Казалось, единственное, что его интересовало, — какие крупицы информации ей удалось добыть.

Женевьева отняла от носа примочку.

Как и предсказывал Сайлас, осталось лишь легкое покраснение, его нетрудно замаскировать пудрой. Глупо обижаться так, словно в их отношениях было хоть что-то романтическое. Все оставалось как прежде, и она сама сказала Доминику, что ее это устраивает — они будут получать удовольствие от своей любовной связи и общих приключений до тех нор, пока одному из них или обоим это не надоест. Тогда они расстанутся без сожалений, по-дружески.