Очевидно, сплетница вновь на «рабочем месте» — притаилась за створкой, глядит в глазок, а сейчас осторожно чуть-чуть приоткрыла дверь, думает через крохотную щель услышать что-нибудь интересное…
Решив никак не реагировать на «наружное наблюдение», я вошла в лифт и поехала к себе. Сейчас рухну в кровать, а завтра встану пораньше и отправлюсь к Теодоре Вольфовне Блюм. Надеюсь, пожилая дама не потеряла разума и мне удастся разговорить ее.
Вас, наверное, удивляет мое желание возиться с делом, которое ясно, словно выеденное яйцо: Аню уличили в краже, и девушка в запале убила Лизу.
Но отчего-то госпожу Тараканову грызли сомнения. Слишком уж много улик, свидетельствующих против Галкиной: ее взяли на месте происшествия, Антон завтра расскажет следователю об исчезновении ключей и денег. И девушка должна понимать, что Макаркин скажет о своих подозрениях. Но Анна упорно отрицает свою вину. Она дура? Или, несмотря на юный возраст, обладает совершенно железным характером? Олег говорил мне, что даже самые матерые уголовники под давлением улик складывают лапки и произносят:
— Ну ладно, начальник, твоя взяла.
А тут молодая девушка, которая не «колется», хотя следователь предъявил ей совершенно бесспорные доказательства вины. Почему Аня не сдает своих позиций? Надеется, что ей сбавят срок? Но на судей лучше подействуют раскаяние, слезы, фразы типа: «Не хотела убивать… в глазах потемнело… ничего не помню… теперь целыми днями молюсь за душу Лизы Макаркиной…»
Неужели Аня настолько наглая, что не испугалась ареста и сохранила полнейшее самообладание? Думаю, нет.
Скорей всего, Галкина сейчас напугана. Тогда отчего отрицает вину? Вдруг и впрямь она не причастна к смерти Лизы? Деньги украла, кошку тоже унесла, еще раньше, не в тот день, когда ее арестовали, но Макаркину не убивала… А зачем Ане фигурка? Какую ценность представляет глиняная поделка?
Глава 26"
"Утром я встала по звонку будильника и, почти не открывая глаз, побрела в ванную.
Тот, кто вынужден ежедневно в семь часов вылезать из кровати, сейчас хорошо поймет меня.
Впрочем, мне повезло: став писательницей, я обрела возможность мирно почивать по утрам в кроватке, но память о годах, когда следовало выбежать из дома в начале восьмого, истребить невозможно. Большую часть жизни я боролась из каждую минуту такого сладкого утреннего сна: вечером вынимала из шкафа одежду и вешала ее на стул около кровати, потом собирала сумку и ставила у двери, там же поджидала хозяйку и заботливо вычищенная обувь.
