Правда, когда взволнованная Блюм сказала мужу: «Павла нет», тот рявкнул: «Эка беда, не маленький уже, придет».
Потом Валерий быстро оделся и убежал. Вернулся он ночью и разбудил Теодору. Блюм выглянула в коридор, хотела сообщить, что сына так и нет, но тут Прыщ с кулаками налетел на супругу. По счастью, он всего лишь один раз толкнул женщину, а потом принялся орать. Сжавшаяся в комок Теодора Вольфовна лишь вздрагивала, до нее с трудом доходил смысл произошедшего.
Оказывается, придя домой после посещения больницы, Павлик пришел к отцу и заявил:
— Мать рехнулась, надо ее в психушку класть.
— Чего еще? — недовольно поинтересовался Валерий, отвлекаясь от газеты.
Хихикая, юноша изложил только что услышанную в больнице семейную легенду и историю появления у матери фигурок кошек. Наверное, он думал, что папа пожмет плечами и заявит: «А и верно, пора в дурку бабу укладывать».
Но Валерий неожиданно серьезно отнесся к информации из уст сынка. Прыщ хорошо помнил, что случилось во время его скромного свадебного ужина, он видел побледневшие тогда лица Вольфа и Розы.
И теперь Валерий сообразил: в невероятной сказке есть доля правды…
— Так вы не вводили мужа в курс дела? — воскликнула я. — Не сообщили ему о проклятье семьи Блюм?
— Нет, — помотала головой старуха. — Вначале я не восприняла рассказ мамы всерьез и не хотела, чтобы Валерий посчитал тещу сдвинутой особой. А потом очень испугалась и прикусила язык. Боялась, что Валерий Павлович уйдет из семьи и мой мальчик останется сиротой. Все ради сына старалась, хотела ему и папу, и маму сохранить.
Я глянула в окно. Это еще вопрос, где лучше ребенку — в семье, состоящей из одной, но счастливой мамы, или в доме, в котором родители постоянно на повышенных тонах выясняют отношения!
— Нет, — методично продолжала Теодора, — не заговаривала я с Валерием Павловичем о кошках, считала тему закрытой. И потом… Может, мои слова вам покажутся странными, но я тогда была даже счастлива. Валерий Павлович меня не третировал, Павлик спокойно рос. Да, конечно, хотелось иной жизни, других взаимоотношений с мужем, но, чего уж гневить бога, и мой мужчина был не столь уж плох…
Я молча слушала Блюм.
Старуха противоречит себе: пять минут назад говорила, что ощущала зависть к двоюродной сестре, чувствовала свою третье-сортность, а теперь произносит обратное. Но в мою задачу не входило узнать правду о душевном состоянии и переживаниях Теодоры и истину о ее браке, меня сейчас волновала судьба кошек. И я снова превратилась в слух.
