А про отца никогда ничего… Так есть? – вдруг с любопытством спросила Ната.
– Есть! – отвечал Меф, вспоминая своего бестолкового папу Игоря, все реже и реже возникавшего на горизонте.
– А кто твой отец?
– Он-то? Капитан ну очень дальнего плавания! – кратко ответил Мефодий.
Ната хмыкнула и больше задавать вопросов не стала. Она была сообразительной.
Когда большая часть пути до Лысой Горы была уже позади, червь вновь стал притормаживать и вязнуть в глине.
– Вот прожорливая животина! Лопнет он когда-нибудь? – пнув в темноте бок червя, с негодованием сказала Улита.
– Ничего страшного! Теперь моя очередь! – неожиданно вызвался Мошкин. – Можно я начну перечислять все свои самые стыдные поступки, начиная с четырех лет?
Червь был не против.
– А если с трех? С трех лучше?
Червь не возражал и против этого.
– Нет, не получится. Раньше четырех я ничего не помню, – продолжал Мошкин, переживая.
Все ждали. Червь терпеливо плавал в жидкой грязи тоннелей Подземья.
– Однажды я был в гостях у бабушки, – трагически начал Мошкин.
– Когда она открывала шкаф на кухне, я случайно заметил на верхней полке пакет с пряниками. С маленькими такими пряниками, у которых внутри чернослив, а сверху тонкий слой шоколада. Когда бабушка вышла, я забрался на стул, стянул один пряник и очень мучился! Мне казалось, я буду разоблачен и сурово наказан!.. Но бабушка ничего не заметила. Вечером я стянул еще пряник, а ночью сразу два…
Голос Мошкина мученически дрогнул, и вместе с его голосом в сладкой истоме дрогнул и червь.
– И снова совесть грызла меня по-черному, и чтобы заглушить ее, мне пришлось стащить еще пару пряников, – маниакально продолжал Евгеша.
– Весь следующий день я страдал, но искушение было слишком сильным. Терзаясь, я слопал почти весь пакет, не считая, быть может, двух-трех пряников. А потом, когда я должен был уже уезжать, бабушка вдруг…
Голос Мошкина завибрировал, источая искреннее страдание. Червь дернулся, будто его ударили током. Не просто ударили, но и подключили к проводам.
– Двинула тебя мясорубкой по голове? – фыркая, предположил Чимоданов.
– Нет! Бабушка кинулась к шкафу и сказала: «Ах голова я садовая! Это же тебе в дорогу!» И я получил тот самый… тот самый пакет!.. И шо… шоколадку! – и Мошкин, потрясенный этим воспоминанием до глубины души, заикнулся и всхлипнул.
Червь затрясся так, что у Мефодия застучали зубы. Он испытал глубочайшее, почти ревнивое недоумение. Что было в наивной истории Мошкина особенного? Червь снова затрясся, точно припадочный.
