Он не может…
С лихорадочной надеждой я снова смотрю на лист в своих руках – вдруг я не так прочитала? Но строчки никуда не делись. Неизлечимая болезнь… Прогноз неблагоприятный… Эти слова будто отлиты из свинца, тянут на дно. Так было хорошо несколько минут назад… И так паршиво теперь! Неужели Таранову настолько плохо, что он думает об эвтаназии?
Перед глазами слайдами проносятся флешбеки. Его слова, поведение, легкое отношение к жизни, наш незащищенный секс и его реплики по этому поводу: типа «как будет – мне все равно, а ты решай сама»…
Я опускаюсь на стул, больше не чувствуя сил стоять.
Стараюсь дышать, анализировать, сопоставлять факты… И слезы отчего-то градом катятся по щекам. Уже не от нежности и пережитого кайф, а от боли, несправедливости, потому что это решение… Это так похоже на Влада. Может, я не успела узнать его достаточно хорошо, но порой для этого и не нужны месяцы или годы.
Перебираю все бумаги на столе, но там больше ничего нет. Складываю как было. А сама не могу перестать плакать.
Достаю телефон, гуглю название клиники. Там ни слова о том, что в ней помогают излечиться больным – только о праве уйти без боли.
Снова анализирую все факты. И даже представить не могу, через что пришлось пройти Таранову в одиночку, чтобы прийти к этому решению. А это исчезновение… оно было связано с тем, что ему было плохо? Даты на бумаге и его отсутствие совпадают…
Меня всю колотит от осознания, что, похоже, это действительно так. И у Влада, наверное, не так много времени осталось.
Боль снова пронзает сердце тысячей игл. Мне страшно. Как жить дальше с этим знанием? Делать вид, что всё нормально, и я ничего не знаю? Или поговорить?
Без понятия, как поступить… Но зато отчётливо чувствую трещину, пролегающую по самому моему сердцу, деля его на две части.
36 глава
Таня"
"Я возвращаюсь в спальню. Стою у кровати, смотрю на Таранова. Влад спит на боку, рукой подперев щеку. Вглядываюсь в каждую черточку его лица. Такой красивый. Ресницы длинные, губы приоткрыты.
Щека чуть впалая. На виске – слабая пульсация вены. Рисунки, которые поначалу казались дикими, не подходящими, – сейчас я не воспринимаю его без них.
Он ведь такой умный, черт возьми. Такой яркий, сильный. Успешный. Настоящий. И все это время он жил с этим диагнозом. Ни словом, ни взглядом – не выдал, что он неизлечимый.
Вспоминаю тот приступ после секса на собеседовании. Как Таранов побледнел, как схватился за край стола, как на секунду исчез из настоящего.
