Не обязан вспоминать паренька — Хаггерти или Хаверти, Билли толком не помнит его фамилию, — у которого случился сердечный приступ и его унесли в медсанчасть. Сержант Аппингтон потом сказал, что он оклемался. Кто его знает, как оно было на самом деле.
Билли с удивлением обнаруживает, что отчаяние сменилось каким-то упрямым рвением. Даже высокомерием. Ну и ладно. Он будет писать что вздумается. Будет, потому что может.
А начнет с того, что нажмет «Заменить» и исправит Бенджи на Билли, а Компсона на Саммерса.
3
Начальную военную подготовку я проходил в учебном центре на Пэррис-Айленде.
Мне сказали, что я проведу в учебке три месяца, но получилось только восемь недель. Понятное дело, нас, салаг, унижали и оскорбляли, кто-то соскочил, кого-то комиссовали, но не меня. Наверное, соскочившим и комиссованным было куда вернуться, а мне некуда.
Шестая неделя называлась Травой. На Траве нас учили разборке-сборке оружия. У меня это отлично получалось. Когда сержант Аппингтон приказывал нам произвести разборку-сборку на скорость, я всегда побеждал.
Вторым обычно приходил Руди Белл, которого мы прозвали Тако. За все время он ни разу меня не опередил, хотя пару раз был близок. А дольше всех с винтовкой обычно вошкался Джордж Диннерстайн. Потом его заставляли упасть-отжаться двадцать пять раз, и сержант «Апарыш» Аппингтон ногой прижимал его зад к земле. Причем стрелял Джордж неплохо. Не так хорошо, как я, но с трехсот ярдов три его пули из четырех попадали по центру картонной мишени. Мой результат? Четыре из четырех с семисот ярдов.
Почти без исключений.
Только на Траве мы еще не стреляли. На Траве мы просто учились разбирать и собирать оружие, твердя себе под нос Клятву стрелка: «Это моя винтовка. Винтовок на свете много, но эта — моя. Моя винтовка — мой лучший друг. Моя жизнь». И так далее. Лучше всего мне запомнились вот эти слова: «Без меня моя винтовка бесполезна. Без винтовки бесполезен я».
А еще на шестой неделе мы сидели задницей в траве. Иногда по шесть часов кряду.
Тут Билли останавливается, едва заметно улыбается и вспоминает Пита «Хоя» Кэшмена.
Однажды тот уснул в высокой южнокаролинской траве, и Апарыш присел с ним рядом на корточки да как заорет: Заскучал, морпех?!
Хой так резко подскочил, что чуть не перекувыркнулся. Даже проснуться не успел, а уже чеканит: Никак нет, сэр! Он был приятелем Джорджа Диннерстайна и заслужил прозвище Хой, потому что имел привычку хвататься за пах и вопить: Поточи мой хой! Впрочем, Апарышу он поточить не предлагал.
