Вот и тут так… Ольшевский теперь очень четко уяснил, о чем говорила врач, предупреждая его о вероятной депрессии… Хотя он, если честно, все вообще не так поначалу представлял. И, блин! Саша просто не знал, что делать, и как ее вытягивать!
Не было истерик или криков. Говорит с ним, выполняет то, что необходимо, но словно по минимуму и через силу, когда и голову помыть, кажется, невыносимая нагрузка, изматывающая по полной. Причем Саша видел же, что не ноет и не обманывает, действительно устает. Да и не восстановилась еще толком после той кровопотери, хоть он и пичкает ее витаминами, про еду все время напоминает… Этот момент, кстати, его тоже стал напрягать.
Раньше у Кати никогда проблем с аппетитом или едой не наблюдалось, но после того токсикоза и по возвращению из больницы… Она будто вовсе без него есть перестала. Казалось, вилку в руки брала, только когда Саша сидел рядом и тоже ел. Это заставляло его все время переживать и рваться домой, теперь уже чтоб проверить, не голодная ли? А ведь после всего ей точно нормальный режим питания нужен…
Как проконтролировать?! Ольшевский уже серьезно рассматривал вариант, чтобы Катю тупо с собой везде таскать, как на работу.
Так не везде ж можно… для безопасности самой котены в первую очередь. Но, где мог, вытаскивал. В галерею возил, просто по городу, когда мотался по партнерам, оставляя ее в ресторане «под присмотром» или в магазинах, в слабой надежде, что развеется, как-то встряхнется.
Пока эта тактика работала паршиво.
И еще ее вечные извинения сквозь слезы, тихо, словно придушенно «прости», которое постоянно шептала невпопад, а ему душу в ошметки разрывало постоянно этим простым словом. Ну она-то в чем виновата?! Но не получалось успокоить и донести, что не имеет никаких обид и претензий. Носился с ней, как с хрустальной, если честно, иногда опасаясь и обнять покрепче, сказать что-то, лишь бы не напомнить, не зацепить за больное. Но Катю все равно не отпускало как будто бы.
Нет, он и понимал, что три недели — не так и много времени после такого потрясения, чтобы в себя прийти.
Но какие-то подвижки, казалось, уже должны происходить, нет? А Саньку все чудилось, что они до сих пор в той палате, где Катя под капельницей лежит, то и дело отключаясь, почти не слыша, как он с ней пытается разговаривать про всякую чепуху, лишь бы не дать в горе уйти. И не сдвинулись никуда морально с той проклятой точки.
И что делать? Как встряхнуть? Никаких идей.
