И чтобы не случилось такого, нужно мне, чтобы холопы твои не по твоему желанию в ополчение выходили, а по моему призыву. И служили в моей, а не твоей рати под рукой того воеводы, что я назначу. И чтобы служили они со всем тщанием даже тогда, когда ты, удельный князь Сакульский, супротив этого всей душой стоять будешь.
— Но как же так? Это же мои холопы! Как же я сам буду в ополчение выходить?
— Под Казанью я тебе стрелецкие полки под команду отдал, и воевал ты с ними со славой и честью, ничем ни себя, ни их не посрамив.
Так же и ныне поступить сможешь. Приходи за приказом, и дам я тебе под руку столько людей ратных, сколько нужда потребует. Своих людей, мною отобранных и исполненных. Отчего молчишь, княже? Для единства и силы царства русского люди служилые в нем едины и равны быть должны, а не по уделам порезаны. Посему спрашиваю тебя снова, князь Андрей Васильевич. Ты отдашь мне своих холопов?
Зверев молчал, чувствуя на спине неприятный холодок. Одной стороной своего рассудка, сохранившегося с давних-давних времен, из далекого двадцать первого века, он понимал, что это нормально, что так и живут все современные державы: общий призыв в единую армию государства, в которой офицеры командуют солдатами, доверенными им согласно званию и заслугам.
И неважно, где ты родился, кем был твой работодатель и каких убеждений придерживается глава твоего района. Но здесь, сейчас, князь Сакульский никак не мог осознать, по какой такой причине выращенные им в своих землях холопы должны уходить куда-то в чужую, государеву рать? Слушать чужие приказы? Воевать без его ведома? А как же сын? Он тоже окажется не под его рукой, а непонятно где, почему и когда?
— Вот видишь, Андрей Васильевич, — с интересом склонил голову набок Иоанн.
— Ты хотел сделать из меня устроителя земель русских, ты за дело мое всей душой, знаю, болеешь. Но и ты пред волей моей преклониться не желаешь, и ты за удел свой, за клочок свой лоскутный всей силой цепляешься. Для единства и силы державной лоскутки эти я у каждого должен отобрать.
Но многие, очень многие отдавать этого не захотят. И прольется кровь. И кровь эта окажется на моей совести, на моей душе. И ни одна сила этой крови очистить не сможет. Я буду гореть в аду, гореть веки вечные без права на прощение. Зачем тебе моя душа, князь?
— Мне не нужна твоя душа, государь, — глядя мимо царя на алтарь, ответил Зверев. — Без тебя погибнет Русь. О ней думаю, не о тебе.
— Как интересно. Ты хочешь сохранить Русь, я тоже хочу сохранить Русь.
