— Само собой, — ну да, это многое объясняет. Я слышал, что отдел лжи — самый элитный. А ещё мне приходилось слыхивать, что их присутствие развязывает языки качественней любых волшебных зелий. — А ты, может, и Шефа видел?
Он только зевнул.
— Мельком, пару раз. Сам подумай: где я и где Шеф?
Ну, тоже верно.
— Тоже верно… А так, я люблю Град — так много воспоминаний, что как его не любить. И Новый Мост, который, конечно, уже успел постареть с тех времён, как я помогал высчитать идеальную дату основания. Но здесь… впервые стоя здесь, я, окончательно отупевший от безысходности нашего чудесного офиса и мелких человеческих грехов, вдруг вспомнил, как это сладко — летать.
Я улыбнулся, глядя, как машины постепенно зажигают фары, а внизу, в долине, свет вспыхивает в окнах домов. Это зрелище всегда меня завораживало, ещё с тех пор, как люди в первый раз придумали использовать факелы.
Огни во тьме — одно из самых прекрасных зрелищ на свете.
Как минимум, для меня.
Мы с Хэлом сидели на высоченном фонарном столбе прямо по центру моста и пили кофе.
Разумеется, в теории для таких посиделок человеческие тела не то чтобы предназначены. Но вся эта ерунда с танцами на булавочной головке касается не только ангелов: у всех духов довольно специфичные отношения с законами человеческой физики, и наличие или отсутствие человеческих тел ничего в этом смысле принципиально не меняет.
— Когда я здесь, я вспоминаю, что в общем-то люди не так уж плохи, — сказал я. — И чувствую границу, и высоту, и полёт — всем своим телом, всем существом.
Как ни крути, а этот мост стоит на нескольких разных границах. Именно потому на нём так хорошо.
— Как минимум нам подобным.
— Как минимум нам подобным… Много ли ещё на свете мест, где фраза “мост под мостом под мостом” может обрести смысл? Понятно, что до отражений тут очень близко, только руку протяни. Если бы я мог, то жил бы прямо там, внизу, в тех домах.
— А почему не можешь? — изумился Хэл. — Только не говори мне, что во всём виноват Шеф, который тебе недолюбил.
Потому что тогда я тебя, высшего демона пяти тысячелетий от роду, играющего в бедную сиротку, точно укушу. И даже драконью челюсть отращу для такого дела, тряхну стариной.
— Что, вот прямо драконью? — уточнил я восхищённо.
— Надо же придумывать всяким полоу… то есть, прости, праведным рыцарям подвиги? Так что да, пару раз бывало. Если уж на то пошло, дракон у меня — одна из устоявшихся звериных форм, как у тебя голубь.
Я попытался не завидовать. И не ржать.
