И ещё удобнее всегда и в любых обстоятельствах точно знать, кого в этом обвинить!
И вот честно, Хэл в этот момент был самой пугающей тварью, которую только можно придумать.
Реальность кривилась вокруг него, размывалась, наполнялась одновременно отчаянным безумием и не менее отчаянным азартом свободы, той самой, подлинной, невозможной, которой не бывает, — но глупо об этом думать, когда воплощение этой самой свободы сидит напротив . И Хэл страшен, он ужасен, и смотреть ему в глаза было почти что мучительно… как смотреть в глаза самому себе.
Без прикрас.
И эта его самоуверенность бессмертного, могущественного, свободного — она встала мне комом в горле, она заставила дрожать от ярости руки, она сорвала все предохранители, как селевой поток смывает плотину.
И я не знал, кто такой Хэл, я знал и не знал, мой разум расслаивался. Подавленные воспоминания всплывали и тонули, очевидные факты плавали под поверхностью, как рыбы под тонким льдом. И вспомнить, кого знали в своё время под именем Хэлаал, было не так уж легко, но возможно… Я понял, кто он.
Я ему врезал.
Я должен сказать, что драка двух материально-нематериальных, суперсильных, способных переноситься с места на место и из отражения в отражение тварей — это всегда зрелище впечатляющее.
Что-то на манер местных фильмов о супергероях, но без цензуры: то есть, если уж в кого-то с нечеловеческой силой запустить полоску металла, этот кто-то развалится на два кусочка. И вот это вот всё.
Но тут нам, а заодно городу и мосту повезло: с лёгкой руки Хэла нас двоих почти мгновенно вымело в третье отражение, где можно было порезвиться от души.
Ну мы и, в общем-то, порезвились.
Хэл меня одолел (кто бы, впрочем, сомневался) и прижал спиной к высоченному, до самого неба, дереву, которое в реальности, очевидно, было одной из опор моста. Я прикинул, что сейчас меня убьют.
Но у Легиона были другие планы: он снова ржал, как сумасшедший.
— Ну ты и псих, голубь помоечный, — сказал он сквозь смех, — самый натуральный чокнутый! Хотя не могу не отдать должное: смелости тебе не занимать.
Ну, или придури, но это вполне можно засчитать за два в одном. Ну и как, легче стало?
— Немного, — признал я честно.
— И даже раболепствовать больше не тянет? — смех в его глазах заставлял окружающее пространство вибрировать.
— А смысл? — уточнил я.
— Никакого, — оскалился он в ответ. — Смысл придумали люди, это что-то вроде любви и Санта-Клауса: сказочка, в которую так приятно верить.
Я хмыкнул и опёрся головой о ствол дерева.
