— Твоя очередь.
— Остановись, пожалуйста, — я едва вижу его сквозь затуманенные глаза.
— Разве ты не хочешь посмотреть, выживу ли я или мне оторвет голову? Если это будет второй вариант, можешь не волноваться. Это будет считаться самоубийством.
Я кручусь вокруг него и бью обеими руками по его куртке.
— Ты, может, и доволен этой игрой, но я — нет. Я не хочу смотреть, как ты умираешь.
— Это беспокойство я слышу в твоем тоне, lisichka?
— Это здравый смысл! Кто в здравом уме будет играть в смертельную игру?
— Я.
Так что либо задавай вопрос, либо его задам я, — он начинает убирать пистолет.
Я не сомневаюсь, что он сдержит свое слово.
Джереми ничем не отличается от неподвижной горы. Безжалостный хищник.
— Почему ты делаешь это со мной? — пролепетала я, мой голос охрип, а нос забился от слез.
— Потому что твоя тьма взывает к моей. Я хочу высвободить эту подавленную часть тебя и поиграть с ней, с тобой, как тогда, когда я размазал твою невинность по своему члену. Я хочу владеть тобой, Сесилия, каждой твоей частью, тем, что ты показываешь и тем, что прячешь под наложенными на себя оковами.
Я не остановлюсь, пока ты не станешь полностью, основательно и неоспоримо моей.
Я вздрагиваю от каждого его спокойно произнесенного слова, от напористости, стоящей за ними, от решимости, покрывающей их. И впервые с тех пор, как я встала на путь Джереми, я понимаю, насколько влипла. Потому что этот человек не остановится. Неважно, как далеко я убегу или как хорошо спрячусь, он перевернет мир вверх дном, лишь бы найти меня.
Я нужна ему не из-за того, что я — это я. Он хочет меня из-за своей зацикленности на мне или того образа, который он создал в своей извращенной голове. Поэтому, когда он нажмет на курок, здравомыслящий человек должен желать ему смерти. Как он сказал, это будет признано самоубийством, и я избавлюсь от него. Но я задерживаю дыхание, дрожу и жажду услышать стук его сердца под моими пальцами. Доказательство того, что он жив.
Что он сдержит свое обещание и снимет с меня все самоналоженные оковы.
В последней попытке я достаю пистолет и задыхаюсь, когда он нажимает на курок. Я закрываю глаза, не желая видеть кровавую баню, которая может взорваться на его лице.
В воздухе раздается щелчок, и из меня вырывается долгий вздох.
Его сердце не бьется под моими пальцами, не скачет — звук остается прежним. Живой, но совершенно не затронутый опытом близкой смерти.
