Это первый раз, когда я набралась смелости, чтобы использовать шанс, который она мне дала.
— Я не всегда делала правильный выбор, мама. — Мой голос такой низкий, ниже кипящей воды на плите и звука ее помешивания.
Она начинает оборачиваться, и я выпаливаю:
— Пожалуйста, не смотри на меня. Я не могу этого сказать, когда ты смотришь на меня. — Я слишком стыжусь, чтобы встретиться с ней взглядом.
— Хорошо, — говорит она ласковым тоном и остается на месте.
— Помнишь, когда ты сказала мне, что у тебя плохое предчувствие по поводу Джона? Ты была права, мама.
— Это о том, как его недавно арестовали за нападение и наркотики?
— Это был конец. Настоящая история началась очень давно.
Не знаю, как я нахожу в себе смелость рассказать ей обо всем, что произошло. Но все равно рассказываю ей о той ночи, о сонном параличе (поэтому я закрыла свою комнату, чтобы никто не видел меня в таком состоянии), о страхе перед противоположным полом, отношениях и недоверии ко всему.
Слова текут естественно, без всяких усилий, как будто они все это время ждали, чтобы я рассказала маме правду, которая так долго гноилась во мне.
— Прости, что не сказала тебе, мама. — Мой голос грубый и ломкий. — Я просто так боялась, что эти фотографии станут достоянием общественности и испортят твою репутацию. Я также боялась, что ты напомнишь мне, что он тебе никогда не нравился, и что ты говорила меня уйти от него. Это убило бы меня.
Она снова начинает поворачиваться.
— Нет, мама, пожалуйста. Не смотри на меня, когда я в таком состоянии.
Ее пальцы дрожат, когда она выключает плиту и поворачивается ко мне, глаза блестят от слез, а черты ее лица такие же бледные, как я себе представляю.
Затем она подходит ко мне, медленно, размеренными шагами, и останавливается в нескольких шагах от меня. Ее грудь вздымается и опускается так же тяжело, как и моя, словно она может уловить мои чувства и превратить их в свои собственные.
Она вытирает слезы, катящиеся по моим щекам.
— Почему я не могу смотреть на тебя так? Если мир откажется видеть эту версию тебя и ту боль, через которую ты прошла, то это сделаю я.
Я буду делать это каждый день.
— Ты же не скажешь, что ничего бы этого не случилось, если бы я послушалась тебя?
— Нет, потому что никто не может быть уверен в том, что произошло бы. Он мог бы найти и другие пути. — Она гладит мою щеку, мои слезы и мою боль. — Я хочу, чтобы ты знала и верила, что это не твоя вина, дорогая. Ничего из этого не твоя вина.
— Но…
— Никаких но, Сесилия.
