И, о боже, эти пирсинги просто фантастические!
Слова, произнесенные не кем иным, как Кларой, заставили меня отказаться от любой формы решимости, за которую я хватался. Я позволяю себе свободно падать головой вперед, мой мозг преодолевает тошноту в горле и разливается вокруг меня.
Я открываю дверь и вижу Клару, стоящую на коленях между ног Николая, ее руки обхватывают его член.
Он сидит на кровати, опираясь на ладони, и на нем только трусы-боксеры, которые Клара стянула, чтобы освободить его член.
Теперь она держит его в руках, наблюдая, удивляясь и восхищаясь.
Как только я появляюсь в дверях, его взгляд устремляется на меня, глаза мгновенно темнеют, а губы приподнимаются в жестокой ухмылке.
— Зови меня малышом, Клара.
— Не могу дождаться, когда ты засунешь в меня этот огромный член, малыш.
Все происходит за долю секунды.
Красная дымка застилает мое зрение, пока я не вижу только этот гребаный цвет.
По дороге сюда я думал, что ярость вызвана тем, что Клара снова стала Кларой.
Я думал, это из-за того, что Николай прикасается к ней.
Но только в этот самый момент на меня обрушивается удручающая правда.
Меня никогда не волновала Клара. Ничуть. Вообще.
Меня выводит из себя не она. А ее прикосновения к Николаю.
Дело не в ней. Дело в нем.
Черт побери.
Я протискиваюсь в дверь, хватаю ее за волосы и поднимаю на ноги. Она вскрикивает и спотыкается, наконец-то убирая от него свои когти.
— Что за… — она обрывает себя, когда я рывком поднимаю ее на ноги, и ее глаза расширяются, когда встречаются с моими.
— Брэн… это не то, что ты думаешь. Мне просто было одиноко и больно от твоего отказа, и… и…
— Заткнись, — мой голос ровный, но твердый, и ее губы складываются в букву «О».
Я никогда не разговаривал с Кларой таким тоном. Не когда она изменяла. Не когда все называли ее золотоискательницей.
Все это время я не ненавидел ее.
Я ничего не чувствовал к ней, чтобы ненавидеть.
А сейчас мне хочется обхватить ее шею и смотреть, как жизнь покидает ее подлые глаза.
— Убирайся, — говорю я, по-прежнему спокойно, несмотря на сдерживаемый хаос, бурлящий внутри меня.
— Малыш, пожалуйста…
— Не-е-ет, — обрывает ее Николай, вырывая ее из моей хватки и подталкивая к двери. — Он не твой гребаный малыш.
Теперь он одет, если трусы-боксеры можно считать одеждой, и я отвожу взгляд от него.
Если я этого не сделаю, у меня возникнет искушение ударить его, а я, блять, не дерусь.
