Бог располагает!

Я написал ему из Берлина в день моего отъезда. Он узнает, почему я оставил Париж. Он поймет, что я не мог поступить иначе. Я все ему рассказал. Он убедится, что не равнодушие или неблагодарность заставили меня уехать. Теперь, когда я ему открылся, мне стало немного легче, и я попробую снова поселиться вместе с ним. Надеюсь, что он будет в особняке один и я больше не встречу там той, от которой бежал.

— Бедное дитя! — сказала Олимпия. — Мы еще поговорим, когда вернемся в Париж. Может быть, найдется средство, чтобы все уладить.

В эту минуту они находились в маленькой гостиной Христианы.

Олимпии хотелось переменить разговор, чтобы отвлечь Лотарио от грустных мыслей.

— Смотрите-ка! — заметила она, показывая на место, откуда Лотарио снял портрет своей матери. — Мне помнится, здесь висел портрет?

— Да, — сказал Лотарио. — Я его убрал.

— Портрет женщины, не так ли? Он мне запомнился, — продолжала она. — И где же он теперь?

— В моей комнате, — отвечал Лотарио. — О, дело тут не в живописи, в смысле искусства он не имеет никакой ценности.

Но это портрет моей матери и, как мне говорили, сходство поразительное. А теперь, да простит меня моя покойная мать, я дорожу им не только в память о ней. Этот портрет, сударыня, похож не только на мою мать. Есть странная связь между той, что когда-то так любила меня, и той, которую я так люблю теперь.

— В самом деле? — протянула Олимпия с удивлением.

В это мгновение в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Лотарио.

— Это я, — послышался голос Ганса.

Ганс появился на пороге.

— Он там говорит, что письмо это не застало вас в Берлине и потому его отправили вслед за вами сюда, — объяснил лакей.

Ганс передал ему письмо и вышел.

— Письмо от дяди, — сказал Лотарио, пробежав глазами адрес. — И очень срочное. Вы позволите, сударыня? — он повернулся к Олимпии.

— А как же! Читайте скорее!

Лотарио сломал печать и стал читать.

Едва лишь бросив взгляд на письмо, Лотарио страшно побледнел. И все же он продолжал быстро пробегать взглядом роковые строки.

Но когда он дошел до конца, ему пришлось сесть, так как ноги не держали его, и он застыл, сжимая голову руками.

— Что еще стряслось?! — вскричала Олимпия.

— Вы можете прочесть, — сказал Лотарио.

И он протянул ей письмо.

Олимпия стала читать:

Олимпия, тоже ошеломленная, выронила лист бумаги из рук.

— Уже две недели прошли с тех пор как отправлено это письмо, — проговорила она так же мрачно, как Лотарио. — А граф фон Эбербах говорит, что женится через несколько дней.