Бог располагает!

— Сегодня вечером! — процедил Юлиус со сдержанным бешенством, стаскивая перчатку со своей левой руки.

— Вы видите какое-нибудь препятствие к этому? — спросил Лотарио.

— Никакого! — отвечал Юлиус. — Если только вы будете еще живы.

И страшным голосом он крикнул:

С этими словами он швырнул перчатку в лицо Лотарио.

Получив удар перчаткой в лицо, Лотарио бросился на графа.

Но, сделав над собой невероятное усилие, он вдруг остановился.

— Вы мой дядя и мой начальник, — стиснув зубы, проговорил он.

— Я больше ни то ни другое, — отвечал Юлиус срывающимся голосом.

 — Я был женат на сестре вашей матери, это верно, но она умерла, а смерть расторгает брачные узы. Я вышел в отставку, следовательно, я больше вам не начальник. Перед вами не более чем дворянин, который в присутствии другого дворянина оскорбил вас и оскорбит еще: я повторяю вам, что вы мерзавец! Слышите? Вы мерзавец!

— Господин граф! — произнес посол.

— Довольно! — с угрозой вскричал Лотарио.

— А, ты наконец почувствовал оскорбление? — воскликнул Юлиус.

 — Что ж, через четверть часа вы получите от меня весточку. И исполните все, что вам будет предписано. До встречи.

И, обернувшись к послу, он добавил:

— Прошу прощения у вашего превосходительства, что я выбрал его жилище для этого неизбежного объяснения. Но чтобы оскорбление было полным, требовалось присутствие свидетеля, который был бы в полной мере человеком чести, и когда я искал такого свидетеля, ваше имя первым пришло мне на ум.

Он отвесил поклон и удалился.

ЛЕВ, ПОДСТЕРЕГАЮЩИЙ ДОБЫЧУ

Была уже половина первого ночи, когда Самуил Гельб со званого обеда в Мезоне возвратился в свое логово в Менильмонтане.

Он звонил не то два, не то три раза, однако слуга все не шел открывать.

— Эй! Марсель! — заорал он, прибавляя свой крик к звону колокольчика.

Слуга в конце концов явился. В руке мальчишка держал потайной фонарь, направляя его свет в лицо своему господину.

— Это я, — сказал Самуил. — Ну же, пошевеливайся.

Марсель отпер калитку.

— Я же думал, — ворчал Самуил, проходя через сад, — что ты заставишь меня ночевать под открытым небом.

Счастливый возраст, — прибавил он с иронией, — когда у человека еще нет угрызений, мешающих ему спать, словно пень! Однако знай, что такой непробудный сон позволителен скорее невинным душам, чем лакеям. Да ты, похоже, до сих пор толком не проснулся?

Но как мальчишка ни тер глаза, веки его тотчас вновь опускались, он пошатывался, готовый рухнуть на землю: сон пьянил его, как вино.