Бог располагает!

— Черт возьми, — начал Самуил, — ты нас обоих уничтожил, с чем я тебя от души поздравляю. Но не будет ли нескромностью с моей стороны осведомиться о причине этого изысканного злодеяния?

— У меня две причины: я мщу за тех, кому ты причинил зло, и оберегаю тех, чьему счастью ты помешал.

— И за кого же ты мстишь?

— За себя и Христиану.

— Мне все известно. Я знаю, какой гнусный торг ты предложил несчастной матери, просившей тебя вылечить ее дитя. Знаю, что ты, презренный, нашел средство замарать женщину, воспользовавшись для этой цели ее же чистотой, ее материнскую любовь ты превратил в источник вечных угрызений!

— Кто тебе все это наплел?

— Человек, чьего свидетельства ты не посмеешь опровергать.

Христиана.

— Так Христиана жива! — закричал Самуил, подскочив от неожиданности.

— И я ее не узнал! Ах, Юлиус, ты прекрасно поступаешь, убивая меня: я не смог бы жить с сознанием подобной оплошности.

— Да, Христиана жива, и она мне все рассказала. Теперь ты понимаешь: мне было за что мстить.

Моя жена истерзана, доведена до отчаяния, до самоубийства, а после того как чудом спаслась, вынуждена таить свой позор, избегать встречи со мной, влачить свою жизнь в слезах и одиночестве; мой дом безотраден и пуст; все мое существование разбито, рухнуло, погибло. Вот за что я караю тебя, вот долг, который ты сейчас мне платишь. Двадцать лет траура и безутешного горя — признайся, что шестьдесят минут, которые ты потратишь на то, чтобы умереть, не могут искупить этого!

— Даже не шестьдесят, — прервал его Самуил.

 — С прискорбием сообщаю тебе, что пока мы предаемся этой братской беседе, время идет, и для того, чтобы выплатить тебе долг, я располагаю не более чем сорока минутами.

Однако, — снова заговорил он, — ты сказал, что убиваешь меня не только из мести, но и в качестве меры предосторожности. Ты уже объяснил, за кого мстишь, так скажи теперь, кого оберегаешь.

— Кого я оберегаю? Фредерику и Лотарио.

— Лотарио тоже жив! — взревел Самуил, не в силах сдержать столь сильной дрожи, что и кресло под ним содрогнулось.

Самуил Гельб был сражен. Он не находил иных слов, только все повторял: «Лотарио жив! Лотарио жив!»

— Да, — сказал Юлиус. — И он женится на Фредерике. Вот для чего я умираю вместе с тобой. Чтобы Фредерика могла выйти замуж за Лотарио, мне надо умереть; а тебе надо умереть, чтобы ты не мог отнять ее у него.

— Лотарио жив! — еще раз пробормотал Самуил, не в силах прийти в себя от изумления.