До деревяшки вместо ноги они без неё догадались, да не знали, как парню предложить это.
Малявка же сразу заговорила о ноге, как о решённом деле и лишь обратила внимание на множество мелочей, которые следует учесть при её изготовлении, но и до этого догадались бы без неё.
Но её отношение к Петькиной беде поражало старика. Она же как своим детским умишком рассудила? Нет ноги? Ну и что? Возьми и сделай! Нога всего лишь опора, а ты страдаешь, как будто раньше деньгу ею печатал. Вот у неё зуб выпал, так пока новый на замену не вырос, есть не могла, язык прикусывала, и он пух.
Все думали, что она умрёт в мучениях или от голода.
Поистине устами младенца услышишь истину!
И вот, наболтав уже без всякого стеснения с три короба, малявка вдруг выдала, что не смеет советовать. Да она тут рта не закрывала, сыпля советами и даже пряник остался лежать нетронутым!
— Ох, Дуняша, — вытирая слёзы, простонала Евпраксия Елизаровна, — что же ты сказать хотела? Говори уж, чего теперь стесняться…
— Видела я, как знахарка Катерина нашему холопу Гришке остановила высыхание руки.
Она говорила, что причин тому много может быть, и не все можно вылечить, но Гришке помогла.
Он теперь меня к вам провожает и у него самого можно спросить, что Катерина делала. И он знает, где она живет.
— Ишь ты… Катерина, — хмыкнула боярыня, намекая на уважительно произнесенное имя знахарки. Дуня потупилась. Ей не раз пеняли, что обращаться к нижестоящим новгородским обычаем невместно.
Не Григорий, а Гришка надо говорить, не Катерина, а Катька и сама она для вышестоящих не Евдокия, а Дунька. Девочка согласно кивала и пыталась соответствовать, но иногда забывалась, что пока по её возрасту ей прощали. Вот и сейчас.
Боярыня переглянулась со свёкром и кивнула ключнице. Та метнулась за дверь и, как подозревала Дуня, чтобы расспросить Григория.
Уже позже она узнала, что молодого боярича лечил иноземный лекарь, что ходил ещё за отцом великого князя. Правда, не он резал ногу Петру и паковал в лубки руку.
Иноземец уже дома только проверял, не загнила ли нога и давал мазать рубец чем-то, а замотанную неподвижную руку только нюхал и рекомендовал не трогать. А через несколько месяцев Петру надоело, и он сам сорвал обмотки с лубками, за что получил нагоняй от княжеского лекаря.
Катерина прямо лицом каменела, когда слышала об этом лекаре — и Дуня была согласна с нею. Слов было много, а сказать ничего нельзя.
