— Дуня задумалась, к какому владыке её князь послал, а Феодосий уже отреагировал:
— Правильно послал, — уверенно кивнул он и боярышня хихикнула. Правда тут же изобразила величайшую внимательность.
— Что за язычество? — не понял веселья боярышни старец. — Какой-такой мемориал?
— Памятная стена с увековечиванием сражающихся жителей или стела…
— Хватит! Не хочу слушать ересь! Вот! — он вновь потряс листком. — Вот она, память!
Дуня покивала и предано посмотрела на него, радуясь, что не разболтала о Фьораванти, а то услали бы его на Оку.
— Чего-то ты тихая, — подозрительно сощурился Феодосий. — Натворила чего? Так признайся, — ласково предложил он. — Поругаю и отпущу грех.
Губы Евдокии чуть дрогнули в улыбке, но взгляд она опустила :
— Ничего я не натворила. Когда бы я успела? — искренне возмутилась Дуня.
— Ладно, благословляю тебя на добрые дела!
Боярышня смиренно приняла благословение, чувствуя себя светлой, полезной миру и людям. Возвышенное состояние прервало бормотание Феодосия:
— Знаю, что иные дела ты не мыслишь, а если творишь зло, то по недомыслию или скудоумию.
Евдокия ответила обиженным взглядом и широко распахнутыми глазами. Она ещё решала, как ответить, а старец уже махнул рукой, выпроваживая её.
Поджав губы на Василисин манер и бухтя себе под нос разные умности насчет недоверия к ее способностям, боярышня быстрым шагом пересекла монастырский садик, чуть ли не бегом добежала до кремлевских ворот, и плюхнувшись в бричку, велела ехать домой.
А дома горел спор о том, кому сопровождать Дуню в поездке.
Всё же не к себе в имение едет и даже не к родне.
— Может, Светлану попросить? — предлагал Еремей.
— Куда она с дитем поедет? — шипели на него женщины.
— Сама бы тогда ехала, — огрызался боярин на невестку.
— Как же я дом оставлю! — возмущалась Милослава.
— Васька, езжай ты, растряси жирок, — дразнил он ключницу.
— Пропадешь без меня, — безапелляционно отвечала ему Василиса.
Потом домочадцы перебирали остальных женщин, живущих в доме, но все они никогда никуда не ездили дальше имения, а если их куда вывозили, то в качестве груза.
Перепуганные перспективой отправляться куда-то из дому, женщины падали на колени и молили не гнать от себя. Вконец раздражённый дед обещал всех посадить на хлеб и воду.
— Ну, чего ты прячешься в уголочке? — обратился он к Дуне.
— Смотрю, как ты дурью маешься, — усмехнулась она."
"— Выпорю! — рявкнул он и даже поднялся из-за стола, но тут внучка показала ему глазами на притаившуюся у дверей Даринку.
