Однако предсказание Вождя не слишком удивило их — скорее, напомнило о том, что Вселенная соткана из многих реальностей, иногда вложенных одна в другую, иногда пересекающихся или касающихся, либо вообще независимых, отстоящих на сотни светолет в пространстве, но тем не менее связанных той таинственной нерасторжимой связью, что собирает пыль и газ в планеты и светила, а звезды в галактики. «Ахирос» был малой реальностью, Патруль и Данвейт — несколько большей, но кроме них существовали реальности огромные, еще не пришедшие в тесный контакт — империя дроми и Земная Федерация.
Столкновение этих титанов могло потрясти миры, изменить судьбы, перечеркнуть жизни, как их собственные, так и огромного числа других людей. Впрочем, после войн с фаата, все это их не пугало, лишь напоминая о хрупкости намерений и эфемерности планов.
Они молчали. Взяв третью чашку чая, Птурс сделал один глоток, покосился на диван, покинутый Вождем, и пробормотал:
— Странный он… Временами.
«Знал бы ты, какой странный!» — мелькнуло у Вальдеса в голове.
Потом он подумал, что восемь лет тоже срок изрядный, хотя, наверное, Инга его бы дождалась. Но если верить Кро — а он ему верил! — то не в Инге дело, не в Занту и не в нем самом, а в тех событиях глобального порядка, что будут приближаться день за днем, год за годом, как неизбежный взрыв сверхновой. Восемь лет пройдут, накопятся обиды и неоплаченные счета, заполыхает ненависть, ринутся в пространство огромные флоты, и на одном из земных крейсеров полетит Сергей Вальдес, как и положено боевому офицеру.
Уже не пилотом полетит, а первым помощником или даже капитаном… Но в любом случае — прощай, семейное счастье!
Птурс опрокинул над утилизатором полную чашку и сказал:
— Ну, хватит чаи гонять! Пойду к себе, вздремну до прыжка. А что до сказанного Вождем, так на восемь лет я бы подписался — если, конечно, отменят сухой закон в длительных рейсах. Не то душа затлеет и сгорит до срока.
Он исчез в коридоре. Вальдес двинулся следом за ним, но чем ближе подходил к выходному шлюзу, тем медленнее были его шаги.
Сердце его разрывалось на части; одну половинку тянуло к Инге, милой тхаре, другая тосковала по Занту. Он не виделся с ней с начала полета, и если добавить три восьмидневки на Данвейте, то выходил без малого месяц. Он не знал, что ей сказать и как утешить, как объяснить, что тридцать лет — огромный срок для человека, достаточный, чтобы сойти с ума или проклясть свою любовь.
