Несогласие с моим решением. Вижу вспышку, которую она старается сдержать, но не справляется.
— Он предложил тебе место в своей команде! — говорит она с эмоциями. — Он тебе предложил свою поддержку! Личную!
Все, что она говорит, — очевидно. Взвешено мной, обдумано. Поэтому на эту вспышку я отвечаю вопросом: — Ты считаешь, я этого не понимаю?
Ей это не нравится. Мое упрямство не нравится.
— Я не знаю, что ты понимаешь, а что нет, — вибрирует она. — Он организует твою карьеру. У тебя ведь даже менеджера постоянного нет!
— Я отлично справляюсь без него.
— Ты в этом году половину турниров пропустил! Думаешь, я не знаю? Тебе нужен новый тренер! Ты бы мог за границей выступать!
— Думаешь, мне не предлагали контракты? — спрашиваю я. — Кто сказал, что я этого хочу?
— А чего ты хочешь?!
Подняв на нее глаза, я отвечаю на вопрос: — Прежде всего, принадлежать себе следующие десять лет. И раз уж ты заговорила про этот год, я поделюсь информацией. Я сломал запястье весной, поэтому уменьшил нагрузку по максимуму.
Это случилось, потому что я не рассчитал силы. Два года… пахал как черт, и вот результат.
Я пахал… блядь… да ради нее, конечно.
Чтобы обеспечить ее всем, когда время придет. Не слушал тренера, и это мне урок. На всю жизнь, причем.
Динара хмурит брови, потому что понимает, что моя новость — это откровение.
Это секрет. Информация, которой не владеет никто. Никто, кроме моего тренера. И, кроме него, никто не знает, какое в действительности плачевное состояние у моего запястья было. И то, что я озвучил, — просто плевок долбаной информации!
— Я не уверен, что готов вернуться, но, если буду готов, решение приму сам, — заканчиваю я этот разговор.
— Сейчас контракты мне не нужны. И предложение твоего отца тоже мне не подходит. У твоего отца время стоит дорого, а я спешить не хочу.
— Именно поэтому он никогда и не предлагал, — выдает она зло. — Потому что ты себе на уме. Это не мои слова. Его.
В четырнадцать я попал в юношескую команду, тренер которой чуть душу из меня не вынул. У меня никого не было, а значит, и защищать было некому.
Он хотел побед, заставлял меня пахать до блевотины. И я пахал, пока не понял, что меня жестко выжимают под ноль ради чужих интересов и долго моя карьера на таких нагрузках не протянет. Я с базы спортивной сбежал. Это тоже был урок. И тоже на всю жизнь.
— Пусть так, — говорю я, вставая с дивана. — Я и не навязывался."
"Я касаюсь ее одежды своей — слишком близко Динара стоит. Запах ее чувствую. Почти касаюсь ее тела.
