Грудью, бедрами. Смотрю в ее лицо, принимая тот факт, что не хочу дотронуться.
Причина гораздо глубже, чем мертвая спячка моего члена.
Я попытался и не смог воспринимать Динару как настоящее, а не как «потерю». Ситуация, как оказалось, приложила меня по башке гораздо сильнее, чем я думал. Разочарование. Именно оно стопорит. Еще то, что Динара меня ни хрена не слышит, и это раздражает.
Возможно, я мог бы попытаться найти с ее отцом компромисс, но мотор для этого подвига в душе у меня так и не включился.
В ее глазах возгорание. Смотрит на меня и взглядом потрошит.
— Не смотри на меня так… — предупреждает Динара.
— Как?
— Алиев…
Я жду, чертя медленный круг по ее лицу. Красивые изгибы. Плавные. Смотрю ей в глаза. В горле немного теснит. Блядь.
— Не смей… — качает она головой.
— Что? — спрашиваю я.
— Прощаться со мной… не смей…
— Мы уже попрощались. Забыла?
— Расул…
Она кладет ладонь на мой локоть. Сжимает. Сильно сжимает. Как будто я у нее между пальцев утекаю. Это так и есть.
Чтобы обозначить наконец ситуацию, говорю: — У меня нет привычки ухаживать за чужими женами.
— Я скоро разведусь.
— Тогда и поговорим, — произношу с брехливой легкостью.
Мы оба знаем: как только я выйду из этой комнаты, конструктивных разговоров между нами больше никогда не будет. А может, и разговоров в принципе. Даже если она разведется… я не знаю, где буду в тот момент. Далеко или близко, но совершенно точно сам по себе.
Ее подбородок дрожит. По щеке катится слеза.
— Ты меня не простил, — выпаливает Динара.
Вдохнув поглубже, говорю:
— Нет.
— Что я должна сделать?! Я сделаю! — она обнимает меня за талию и плачет. — Я поняла… знаю! — вскидывает голову. — Ты тут девку себе завел! Да?!
Я опять поглубже вдыхаю. Кладу руки на ее плечи, чтобы отстранить. Вцепившись в мою толстовку, она тараторит со злостью: — Ты что, не понимаешь?! Ты никому здесь не нужен. Мы тут чужаки! Я тебе предлагаю все — войти в мою семью, поддержку! Любовь! Я рожу тебе детей.
У нас будет свой дом, семья! Ты пожалеешь. Уже завтра пожалеешь!
Она сама вырывается из моих рук. Отскакивает в сторону.
На ней нет платка, волосы черным шелковым водопадом стелются по плечам. До самой талии. Она встряхивает ими, повторяет: — Пожалеешь ведь! Дурак…
Где-то в душе именно им я себя и чувствую, но, садясь в машину, которую одолжил у отца Дениса, соединяюсь с одной непреложной истиной — быть хреновым одиночкой мне не привыкать.
