— Это я понял, — перебил капитан.
В ночное нападение он верил не очень. Мало ли что может померещиться женщине, которая три последних дня провела в реанимационном отделении на обезболивающих и транквилизаторах!
— Но эта штука откуда-то взялась! Вот посмотрите. Врач поднес бывшую капельницу к самому носу капитана. Между металлическим стержнем и круглым обручем непонятного назначения была зажата пуговица.
Самая обыкновенная коричневая пуговица, из которой торчали нитки. Пуговица была выдрана с мясом.
Милицейский капитан был так ошарашен, что моментально перестал изображать усталость и разочарование в жизни. Врачу это доставило удовлетворение.
Не верил мне? Скучал? Ножку на ножку закидывал? Вот получи “вещдок” и делай теперь с ним что хочешь — сочиняй новые теории, подтверждай старые и знай, что если б не расторопность этой самой Сурковой, расторопность необъяснимая, поразительная, осматривал бы ты сейчас трупик и бормотал растерянно: “Кто бы мог подумать”!
— А точно это та самая капельница, которая?.
. — начал Никоненко и остановился.
Вопрос был глуп.
Конечно, это та самая капельница, и у врача нет никакого резона ничего такого придумывать. Он очень раздосадован тем, что ему пришлось переделывать собственную, хорошо сделанную работу из-за того, что больной на третью ночь после операции вздумалось стукнуть этой капельницей кого-то по голове.
— Вы сразу осмотрели ее палату?
— Да нет, конечно! — фыркнул врач. — Она притащилась по уши в кровище, стала закатывать глаза и бормотать, что у нее в палате кто-то есть и что ее только что чуть снова не убили.
Я ее не слушал. Мы ее быстро на стол и…
— Когда вы осмотрели палату?
— Когда зашили. И я ничего не осматривал. Пришла уборщица, принесла капельницу и стала спрашивать, что это за безобразие такое, кто это инструментарий портит и почему весь пол кровью заляпан. Я посмотрел, увидел пуговицу и вспомнил, что больная все бормотала, будто на нее кто-то напал. Мы с главным пошли в палату, там, ясное дело, никого уже не было, уборщица полы давно протерла.
Главный тоже на пуговицу посмотрел и велел вам звонить, а сам на конференцию ушел. — И такая тоска была в его голосе, такая печаль, оттого что главный подло бросил его разбираться с ментами, а сам ушел делать привычное, нормальное дело вроде врачебной конференции, что Никоненко стало смешно.
Никто нас не любит.
Мы причиняем массу неудобств, беспокойств и неприятностей.
