— А у вас детей нет? — неожиданно спросил Никоненко.
— Что? — переспросил Сидорин и моргнул. — Чего нет?
— Детей. У вас нет детей?
— У меня дочь, — настороженно ответил он, — а что?
— Взрослая?
— Четыре года. А что?
— Как ее зовут?
— Машка.
Значит, зовут не Дина. Ошибся капитан. И жалостливый Анискин Федор Иванович ошибся тоже.
— А почему вас интересует моя семья? Они-то уж точно к этому происшествию не имеют никакого отношения!
— Кто они?
— Моя жена и моя дочь, — Сидорин снова начал распаляться, — послушайте, товарищ капитан, вы, конечно, можете со мной сделать что угодно.
Я все отлично понимаю. Только никаких чистосердечных признаний я писать все равно не буду. Пока в сознании — не буду. И подписывать ничего не буду, ясно? У вас, конечно, методы воздействия, о которых всем известно, но я все равно не стану ничего подписывать! Я не желаю, чтобы Машка выросла дочерью преступника.
Никоненко смотрел на него с интересом. Представление Сидорин давал высококлассное, трагическое “до жути”, как это называла никоненковская сестра Ирина.
Заодно кое-что можно и выудить из него, из этого представления.
— Если я решу на вас давить, — сказал Никоненко лениво, — ваша драгоценная Машка даже никогда не узнает, что случилось с ее папашей, и дело я через два дня закрою. Так что разговаривайте со мной так, как и положено разговаривать с органами правопорядка — трепетно и почтительно.
— Я стараюсь изо всех вил, — пробормотал Сидорин язвительно.
— Что?
— Ничего.
Он боялся капитана, и ему было стыдно, что он так его боится.
— Вы писали кому-нибудь записки?
— Какие записки?
— Бросьте, Сидорин. На сцене стоял ящик, в который кидали записки. Играли в почту. Тамара потом их раздавала.
— Я не помню, что Тамара раздавала какие-то записки, — удивленно сказал Сидорин. — Хотя, может, и раздавала. Я не писал записок. Димочка действительно читал какую-то записку, но я не понял, что это… играли в почту.
— Какой Димочка? — встрепенулся капитан.
— Лазаренко?
— Лазаренко, — кивнул Сидорин. — Он читал записку, когда мы с Диной… Вернее, когда Дина ко мне подошла, и мы пошли в сторону спортзала. Мы… она остановилась возле Димочки. Он читал какую-то записку и сунул ее в карман. Дина еще пошутила, что записка, наверное, очень секретная. А сам я никаких записок не писал.
Лазаренко тоже сказал, что он не писал никаких записок. Однако какую-то записку он читал, и это видел Сидорин.
