А почему все-таки вы все время спрашиваете про него? Он в чем-то виноват?
Пожалуй, если бы Никоненко сейчас объявил, что Сидорин пытался пристрелить Потапова, потому что пятнадцать лет назад ревновал его к Дине Больц, она бы нисколько не удивилась. Она бы поверила.
Зачем еще стрелять в Потапова? Только от ревности.
К ней, к Дине.
— Кого вы видели на школьном дворе, Дина Львовна? Вспомните хорошенько, это очень важно. Вот вы вышли и идете к воротам. Где была Суркова, где был Потапов, где были Лазаренко, Первушин, Сидорин, Тамара Борина?
— Понятия не имею, — сказала она весело.
— Маню я вообще не видела. Я вряд ли бы даже ее узнала, если бы увидела. Маня у нас была никакая. Ну, то есть совсем никакая. Я не помню, как она выглядела. Честное слово, не смейтесь. С Первушиным мы поговорили на крыльце, и он пошел вперед, по-моему, в машину. Я его видела, он потом впереди мелькнул. Вовка курил у забора. Потапов с охранником шел прямо к воротам, и я подумала, что неплохо было бы его тоже пригласить.
Вряд ли бы он поехал, но пригласить стоило.
— Пригласили?"
"— Не стала, — ответила она и улыбнулась. — Мы же договорились, что вдвоем куда-нибудь сходим.
— Тамару не видели?
— Нет. Но, понимаете, я же не смотрела специально. Да, еще из другого класса какие-то ребята курили, я их тоже не разглядела, и кто-то шел в таком ужасном коричневом плаще, знаете, в каких бабки на базар ходят, но я не знаю, кто именно. Наверное, кто-то не наш. Может, сторож? — Она легко пожала узкими плечиками.
— Ну вот. А потом выстрел, и все. Я уехала домой.
— Почему не стали ждать милицию?
Дина вздохнула и чуть подвинулась на кресле в сторону капитана.
— Зачем? Я плохой свидетель, невнимательная очень, и сказать мне было нечего.
— Потапов тоже плохой свидетель, — зачем-то сообщил Никоненко. — Он без очков ничего не видит, я узнавал. И ему сказать тоже было нечего. Тем не менее, он вашу одноклассницу дотащил до своего “Мерседеса” и повез в больницу.
Возникло некоторое молчание.
— Я должна устыдиться? — помолчав, спросила Дина Больц доверительно. — Ну хорошо, мне стыдно, я малодушная. Крови не выношу. Даже Сережке коленки всегда мама заклеивает. Вы меня за это посадите?
— Непременно, — пообещал Никоненко галантно.
Как это хирурга Сидорина угораздило? Ну, в десятом классе — понятно. В десятом классе любовь — это адреналин, гормоны и обязательный разлад с окружающим миром. Нет, не так: гормоны, адреналин и разлад, вот как.
