— Что так? Все разбежались? Или замена в основном составе?
— Я трудно уживаюсь с мужчинами, — сказала она холодно. — Единственный мужчина, с которым мы хорошо ладим, — это Федор Сурков.
Опять Федор Сурков!
— Вы феминистка? — спросил он, взявшись руками за край раковины.
— Кажется, раньше вы думали, что я лесбиянка.
— А вы лесбиянка?
— Я не феминистка и не лесбиянка, — она взмахнула полотенцем, заставив его отшатнуться, и зачем-то пристроила его Игорю на плечо, — и я не очень понимаю, почему это вас интересует.
— Меня это не интересует.
Она вдруг улыбнулась.
— Ну, раз не интересует, извольте. В моей фирме работает двенадцать мужиков от двадцати пяти до тридцати восьми лет. Два моих зама, программисты, креативщики и так, мелкие сошки. Пока я не пересела в отдельный кабинет, мы все работали в одной комнате — знаете, такой американский способ организации бизнеса, все друг у друга на глазах. Я думала, что сойду с ума. Все мои двенадцать мужиков с утра до ночи рассказывали друг другу и мне, как они недомогают.
У одного давление, у второго изжога, у третьего с утра что-то в виске свербит, у четвертого спина чешется, и так каждый день. Примерно раз в неделю один из них обязательно не приходит на работу — и все по состоянию здоровья. Оба моих зама очень озабочены проблемами фигуры и постоянно сообщают мне бюллетени своего привеса. Я им говорю, что нужно себя в руках держать, а они мне говорят обиженно — тебе легко, ты в тренажерный зал ходишь! Им даже в голову не приходит, что они тоже могут ходить! Заварку они неизменно выливают в цветы, потому что дойти до сортира ни у кого нет сил.
Цветы плесневеют и гибнут. Кондиционер никогда не работает, потому что на них “дует”, а потом воняет, как в казарме. И это, черт побери все на свете, молодые образованные столичные мужики! На днях у одного на носу вскочил прыщ. Офис целый день не работал. Несчастный страдалец ходил от стола к столу, косил глазами, поводил своим носом, — она изобразила, как именно он поводил носом, и капитан, давно сдерживавшийся, чтобы не захохотать, не удержался и захохотал в полный голос, — поглаживал его, одалживал у девиц пудреницы, рассматривал в зеркало, спрашивал, что ему теперь делать, и сообщал, что такое с ним впервые в жизни! Достаточно? Или еще рассказать?
— Хватит, — сказал Никоненко, — и вообще, это все не новость — мужики лентяи и недоумки, а женщины умницы, красавицы, и на них весь мир держится.
— Может, и не новость, но я это ненавижу.
