— Где? Где он курил? Далеко от вас, близко?
— У самых ворот.
— А что он курил?
Она молчала.
— Вы хорошо его видели? У вас вообще хорошее зрение?
Больные неподвижные глаза опять уставились на него.
— Я видела хорошо. У него светлая куртка. Я поскользнулась на крыльце и ухватилась за него. Я опоздала, потому что Алина делала мне прическу."
"Алина?! Алина делала ей прическу?! Эта рыба-угорь, очковая змея, у которой даже голос меняется в зависимости от того, с кем она разговаривает — с министром Потаповым или с капитаном Никоненко?!!
— Когда вы выходили из школы, кто шел впереди вас?
— Димочка, — выговорила она, — Лазаренко.
Дина. Женя Первушин. И из параллельного класса кто-то. Не помню. Много.
— Тамару Селезневу вы не видели?
— Я не знаю никакой Тамары Селезневой.
Да. Все правильно. Вряд ли она знает Тамару Селезневу.
— Тамару Борину, я хотел сказать.
— Нет.
— А Потапова?
Она помолчала, все так же пристально глядя на капитана. Ему показалось, что кожа у нее на лбу сморщилась и покраснела.
— Потапова я видела только в президиуме. Я хотела к нему подойти, но не решилась. Мне так нужно было к нему подойти!
— Зачем?
Она молчала и только смотрела.
— Маша, зачем вам нужно было к нему подойти?
— Мне было нужно, — и опять молчание.
— Вы видели, как подъехала ваша подруга?
— Нет. Я слышала, как Федор закричал “Мама!”, и увидела, как он бежит. И все. — Она вдруг тяжело задышала, так что одеяло ходуном заходило там, где положено быть груди. Врач за плечом Никоненко шевельнулся, как будто сделал движение, чтобы подойти.
— Его могли убить. Его могли убить вместо меня. Он совсем маленький. Ему не много нужно.
И она заплакала. Лицо не изменилось, не сморщилось, только из лихорадочно блестящих глаз разом полились слезы — много.
— Хватит, — приказал врач, и стало понятно, что никакой милицейский тон больше не поможет, — на сегодня достаточно.
— Вашему сыну ничего не угрожало, — быстро сказал Никоненко. — Послушайте меня. Он бежал в противоположную сторону.
Тот, кто стрелял, не мог его задеть. — Он врал, но это не имело значения. — Подумайте сами. Он бежал из-под выстрела, а не на него. Понимаете?
Ему было важно, чтобы она поняла, потому что именно эта мысль не давала ей покоя. Мысль, что ее сын мог погибнуть.
— Маша, я приду к вам завтра. Вы отдохнете, и мы еще поговорим. Хорошо?
Она не ответила, не кивнула, но Игорю показалось, что взгляд у нее стал менее безумный. Врач вышел следом за ним.
