Борель. Золото [сборник]

Справил было пару коней и коровенку с подростком, — монотонно тянул он, шкрябая ногтями икры.

Подслеповатый глухо подкашливал:

— Ну и что ж, Савелий?

— А то, что все широким кверху вышло… Пропил… Ведь сколько дураку говорили: иди в колхоз, дак нет…

— И зря не пошел, — вторил подслеповатый. — Я тоже на бродягу подался из колхоза, а теперь затылок чешу.

— Бить вас некому, — басом заметил молодой парень, отходник. Голос у него выходил, как из рупора. — Путаники вы, я посмотрю. Там не прилипли и здесь болтаетесь.

Сосед Кости притих.

Он соглашался со всеми. Но в беседу вмешался Морозов. Орловец говорил мягко, беззлобным грудным голосом, несоразмерным с его мощной фигурой, — будто мял руками вату. Говорил он чужое, откуда-то навеянное, неосмысленное.

— Эх, ребятушки. Да чаво там. Нету-ти нынче мужика и нечаво толковать о нем. И все мы не знаем, для чего живем. Без мужика все сохнет, как вот эта осока. Я, бывало, у помещиков Орловых плотничал и говорю вам: пожил бы теперь у барина, да где его взять…

— Правильно, лапоть, — хрипнул из угла Алданец.

 — Не все ли равно, кто нас жучит. Для человека должна быть воля — слабода, а ее у нас собаки слопали.

— Ты, Морозов, для вшей живешь, потому что два года в бане не был, — сердито бросил Костя. Он поднялся с нар и жадно отпил из котла холодной воды. — Без мужика, — передразнил он. — Знаю я мужиков твоих, сам из деревни. А если надо помещика, то катись за границу. Болтаешь только зря."

"— А ты чаво скобелился? — удивился орловец.

— Вертись колбаской, — поднялся Алданец.

 — Начинили его там… Лакей!

— Не треплись, — отшиб Костя.

Подслеповатый снова закашлялся, а отходник скрипнул нарами и поднялся между Алданцем и Костей.

— Ложитесь, — грозно сказал он.

Хлопушин бросил чесать ноги и, зевнув, робко укрылся полушубком.

— Хвалить неча и кулацкую сословию, — сиплым тенором врезался проснувшийся Рома Цыганок, которого в артели звали Пегашкой.

Хлопушин и Морозов замолкли. Кости они побаивались, но и с бесшабашным Алданцем дружить не могли. А больше всего они опасались, что Мочалов уйдет к шахтерам и уведет за собой лучших ребят из артели.

Костя туго подтянул опояску и скрипнул дверью.

— И вот же самондравный, — ухмыльнулся орловец.

— Просто сволочь, — сплюнул Алданец.

Супостат дремал, полулежа на связке сена. Он поднял голову и пугливо поднялся.

— Кто тута?

— Иди спать, а я останусь, — сказал Костя.

Ларька закурил трубку и, чтобы не сыпались искры, зажал ее в кулаке.

— Окаянная жистянка, — проворчал он.