Босиком по горячим углям

— Бисмилля рахмани рахим! Во имя аллаха милостивого и милосердного, творца всего сущего, покровителя великих пророков! Слухи о твоих делах, сынок, опередили твое появление. Никто здесь уже и не знает, кто ты — великий разбойник или герой, решивший щитом славы прикрыть народ, осыпаемый стрелами бедствий. Люди говорят и думают всякое.

— Мне трудно ответить вам, дядя, — сказал Таштемир, обнимая старика. — Назвать себя щитом народа — значит, незаслуженно возвеличить себя. Каждый должен носить одежду, которая ему по плечу.

Гору горя не одолеет самый могучий палван, хотя в силах народа разнести ее по камушку. Я лишь один из тех, кто взял в руки свой камень, и пытаюсь отнести его подальше. Мне не по душе, если чаша людской печали вдруг наполнится новыми слезами несправедливости.

— Ты хорошо сказал, сынок. Я всегда знал, что слухи бывают только грязными. Чиста одна истина. — И уже другим, ласковым голосом старик предложил: — Проходи в дом, сынок. Я тебя покормлю.

Таштемир ополоснул руки. Дядя тем временем принес тарелку с вареным рисом.

Таштемир взглянул на нее и улыбнулся.

— Вы не обижайтесь, дядя, но, если вы думаете, будто мне хватит этой порции, я сочту, что жители Каптаркалы потеряли веру в богатырские силы родного народа.

Старик засмеялся, и лучики морщин из уголков глаз разбежались по щекам.

— Таштемир, я узнаю по аппетиту сына своего старшего брата. Для него в молодые годы опустошить казанчик с пловом было делом простым, словно речь шла о пиалушке чая. Только, сынок, времена были иными.

Теперь у меня в хозяйстве самый большой баран — белый петух.

— Это прекрасно, дядя! Надеюсь, в твоей кладовой есть яйца? Десять! — сказал Таштемир. — Нет, двенадцать. Сразу. И три лепешки.

— Сохрани аллах твой аппетит, — удивленно проговорил старик. — Мне доставляет немалое удовольствие видеть, когда ест настоящий мужчина.

— Большое дело требует много пищи, — сказал Таштемир и отломил от свежей, пышной лепешки большой кусок. — Я приступлю, не ожидая яиц.

Через десять минут Рахимжон торжественно внес в комнату огромную сковороду, на которой, шипя и потрескивая, дышала жаром яичница из дюжины ярко-желтых глазков.

Мигом прикончив ее и очистив сковороду до сухости ломтем лепешки, Таштемир, тяжело отдуваясь, отвалился на подушки.

— Спасибо, дядя. Теперь мне бы поспать минут шестьсот.

— Спи, родной. У меня для тебя всегда есть место.

— Еще раз спасибо, дядя. Но шестьсот минут мне не отпущено. Три часа — самое большое. И вы меня разбудите минута в минуту.