Не осуждала — делилась сокровенным, о чём я раньше не думала.
— И когда ты родилась, — мама пожевала слова, — я поняла, что ты… моя драгоценность. А вот как сделать тебя счастливой и не нуждающейся, видимо, на том пути я и ошиблась. Прости, — мама пустила слезу. Это было, как гром среди ясного неба, ведь моя мама… она вообще не плакала. НИКОГДА! Я приму любое твоё решение, — подняла глаза и ободряюще постучала по моей ноге ладошкой:
— Я тебя люблю! — а потом мама легко перешла на другую тему, благо ей это удавалось очень просто.
Поэтому уже вскоре трындычала, как с Лерчиком колдавали над Ангелиной — в отличии от меня у неё синяк под глазом и губы аля-Анжелина Джолли.
А потом врач пришла…
— Ну что вы готовы?..
* * *— Крис, — ко мне в палату Ромка ворвался. Я согласилась с ним увидеться после нескольких дней лежания в больнице. Он передавал записки с мамой, просил, молил, требовал с ним поговорить и уговорить врача, его ко мне пропустить, но я упиралась. Даже от телефона отказалась, который он мне передал в очередной приход мамы.
Я мучилась. Ночи без сна, дневала в слезах, а потом поняла, что должна с ним поговорить. Лучше сейчас расстаться, чем потом… и болезненно.
К встрече не готовилась, а если учесть, что капельницы продолжались несмотря на моё решение, — врач убедила в их нужности, — мои вены уже через пару дней представляли собой жуткое зрелище. Да и я сама… чудовище: нечёсанная, не переодетая, бледная…
Самое то для судьбоносных решений!
— Привет, — выдавила улыбку, когда Кирсанов ко мне ступил, но ловя его поцелуй голову убрала, лишь позволив по щеке губами мазнуть.
Он чуть нахмурился, пакет с разными вкусностями на пол близ тумбочки поставил, и затянулся разговор. Ни о чём. Он обходил острые углы, я их упорно избегала. Зато рассказал, как проучили Ветту, что проект сдан во время и Понятовский в восторге.
— Домой хочу! — обронила устало и не к фразе Ромы.
О секунду помолчал:
— Ужин, свечи, шампанское, секс?
И я разревелась.
— Крис, — ко мне подался, наплевав, что попыталась из его рук вырываться.
И на соседок, давно притихших.
— Ну хочешь свечи отменим, раз тебе так не нравятся… — глупо пошутил.
— Дурной, вы Роман Игоревич, — шмыгнула носом.
— Мы опять на вы? — озадачился, но объятий не расцепил. Куда-то в меня дышал и… дрожал. И я пуще заревела:
— Ром, прости… я тебя подвела… я… беременна… — а потом слезами давясь и запинаясь, продолжая навзрыд реветь, рассказала, что не смогла аборт сделать.
