И чёрный старик, бросив доить, встал со скамейки и, прикрыв глаза от солнца козырьком из собственной ладони, начал всматриваться в то место, где стоял Эрик. Сердце у юнги заколотилось так, что он несколько раз судорожно вздохнул, пытаясь успокоиться, а потом, неожиданно даже для самого себя, резко развернулся и ломанулся в гущу зелени, не слишком разбирая путь.
Эрик бежал, как ему казалось, целую вечность, но, наконец, дыхание сорвалось окончательно, и он упал возле какого-то куста с мягкими пушистыми листьями.
Судорожно хватая воздух и приходя в себя, он пытался сообразить: можно ли показаться этим людям, можно ли попросить у них еду и помощи или же лучше не приближаться совсем, а поискать другую деревню?
Отдышавшись и так ничего и не решив, он встал и побрёл дальше, не слишком понимая, куда. Идти было больно: под ноги часто попадались мелкие камушки, а сбитый во время бега мизинец ещё и кровоточил. На шее вздулся волдырь от укуса какой-то твари, и Эрик, почёсывая этот самый укус, думал о том, где найти хоть немного еды.
Крики птиц, такие же противные и резкие, как и раньше, раздались где-то слева от него, и, сам не понимая зачем, он двинулся в ту сторону.
Пройти пришлось совсем недалеко, меньше пятидесяти шагов, и последние Эрик делал уже осторожно, прячась за деревьями: впереди слышались человеческие голоса. Высокие, звонкие и, похоже, детские.
Полянка была совсем невелика, а чёрные мальчишки лет десяти-двенадцати – такими же худыми и длиннорукими, как и старик, доивший корову.
Но рук им показалось мало: у каждого из троих в кулаке была зажата ещё и длинная палка. Этими палками они тыкали в сильно загоревшего мальчишку со светлыми золотисто-рыжеватыми волосами, одетого в самую обычную белую рубаху и парусиновые штанишки. Мальчишка был сильно младше нападающих, лет шести-семи, не больше. Но он не плакал, а скалился, ругался на непонятном языке и пытался выхватить хоть одну палку. Он явно собирался защищаться.
После деревни с чёрными жуткими людьми этот маленький загорелый мальчишка, хоть и говоривший на чужом языке, но почти обычный, показался Эрику понятным и родным.
Не слишком даже колеблясь, юнга вышел на поляну и, вспомнив покойного боцмана, рявкнул:
- А ну пошли вон отсюда!"
"Чёрные мальчишки на несколько мгновений застыли, но когда Эрик сделал к ним ещё шаг и, сильно дёрнув оказавшуюся неожиданно лёгкой палку, уронил одного из них, они тут же кинулись в бега.
