Вцепился он в девушку намертво, не подозревая, что вешает себе на шею тяжелый-претяжелый жернов.
— За месяц плавания «ни грамма» не слыхал? Быть не может, Юрий Юрьевич. При твоей-то наблюдательности?
Ладжун перехватил из руки в руку сигарету, забарабанил по столу. Момент был затруднительный.
— Пусть ты отдыхаешь. Но из каюты ты выходил. В ресторане сидел. А кругом разговоры про обстоятельства и кого подозревают.
— Если б я знал, я бы сказал, клянусь честью! Если бы мог следствию помочь и вам лично… Наверно, были разговоры, были.
Но я пропускал мимо ушей, мне дела нет, я при чем?
— А когда со штурманом водку пили, неужели он ни словом?..
— Нет, он рассказывал, что судно ставят на ремонт. Он в отпуск до весны, а судно на ремонт.
— Ты, Юра, на одну мысль меня навел: раз ничего не слыхал об убийстве, то плыл ты, выходит, не тем рейсом, не последним.
— Вы думаете?
(Давай-давай, пора уж отступить на шаг, пришло время.)
— Иного объяснения не вижу.
— Может быть, и правильно, черт возьми! Если разобраться, я мог перепутать.
Я могу запомнить, что было десять лет назад, но иногда книгу читал только вчера — и забыл. Бывает так.
— Бывает, бывает. Постарайся припомнить, когда плыл на «Тереке». Для порядка. В деле нужен порядок.
Вот так, не выкладывая на стол козырей, а предоставляя Ладжуну возможность отступать постепенно, одно вранье сменяя другим, осуществлял Михаил Петрович ту тактику, которую Ладжун — в силу особенностей характера — принимал довольно охотно, но которая была ему опасней всего.
И не торопился Михаил Петрович, не шел на эффектный штурм."
"— Пусть дозреет, дозреет, — повторял он. — Время работает на меня. Я Юрию Юрьевичу с каждым часом нужнее. Зачем? Затем, что охота признаться. Нет, братцы, не шучу. Всегда ведь так: сопротивляется человек, отрицает, а в глубине души что-то его тянет открыться и заговорить о страшном, о потаенном… Мы уже близко подошли к самому больному. Скоро нервы сдадут, не железный.
Ладжун продержался еще два дня. За это время Михаил Петрович провел долгожданное для группы опознание.
Ладжун перенес его сравнительно спокойно — видимо, предчувствовал, что оно неизбежно, и подготовился. Боцман, штурман и буфетчица по очереди указали на него как на пассажира, который ехал предпоследним рейсом, с командой держался на короткой ноге и неожиданно сошел в Ярославле.
Юрий Юрьевич все подтвердил, а по окончании процедуры, оставшись вдвоем с Дайнеко, разразился бурной и многословной речью, полной обид и претензий.
