С того дня, как я вернулся домой, она только и делает, что представляет мне девчонок, обвешанных ленточками и кружевами и с заученным восхищением принимающих каждое мое слово. Они выглядят все как рождественские елки — яркие, празднично убранные!
Эмма представила картину и улыбнулась.
— Такие вежливые, послушные и старательные девочки… — добавил Колин.
— А что еще мужчинам нужно? — резко перебила его Эмма.
— …нагоняют на меня невыносимую скуку, — закончил Колин.
— Просто вы их не знаете, — предположила Эмма, хотя в глубине души ей вовсе не хотелось разубеждать Колина.
— Знаю я их отлично, — ответил он. — И не их это вина, что они такие. У них еще не было времени научиться думать самостоятельно. А я не желаю выступать в роли наставника.
— А я-то тут при чем? — воскликнула Эмма.
— При том, — сказал Колин тоном, который заставил ее повернуться и посмотреть на него. — Тут есть и другая сторона дела — та, что касается невесты. Я не такой уж завидный жених.
Эмма хотела возразить, но он жестом заставил ее замолчать.
— Я восемь лет воевал, — помедлив, продолжал Колин (это было самое трудное, что ему предстояло сказать). — Кровавые образы войны все еще терзают меня, мешая жить… Мне кажется, что я уже никогда не буду прежним.
Эмма внимательно смотрела ему в лицо, ощущая смутную тревогу.
Колин хотел открыться ей до конца, но что-то в ее взгляде остановило его, и он заговорил о другом:
— Если раньше у меня хватало терпения выносить глупость или невежество, теперь у меня его просто нет.
Я не терплю дураков… и дур. Я думаю, что вам это должно быть понятно. Мне даже кажется, что и вам случалось чувствовать то же самое.
Они встретились глазами. Да, — подумала Эмма, — не зря мне почудилась в них недосягаемая темная глубина.
— Мы оба много пережили, — продолжал Колин, — и поэтому должны понимать друг друга.
Теперь уже Эмма слушала его с полным вниманием.
— Я не хочу провести остаток дней с женщиной, которая без конца жалуется, что не понимает меня. Не хочу, чтобы от меня требовали веселья тогда, когда я не желаю смеяться.
Эмма почувствовала к нему товарищеское участие. Да, это ей понятно.
— Один среди смеющихся, — проговорила она.
Лицо Колина посветлело.
— Вот видите! Вы меня понимаете.
— Да.
Эмма словно увидела его в новом свете. Ободренный участием в ее глазах, Колин шагнул к ней и взял ее за руку.
— Когда мне было двадцать лет, я полагал, что когда-нибудь влюблюсь без памяти, и это чувство заставит меня жениться.
