Брак по расчету, или Счастье для кимтарцев

Черные глаза мужчины странно блеснули, будто в них показалось отражение призрачной луны, а рот исказился в странной гримасе, которая спустя несколько секунд разразилась громогласным смехом.

Высоко запрокинув голову, господин Эвердин смеялся над моими словами в открытую, а желание всадить ему в ногу острый кончик пера буквально жгло кончики моих пальцев.

— Вы так свято уверены в своем нежелании, — просмеявшись, сказал он, разрезая своим глубоким голосом воздух. — Думаете, что та печаль и страх, что гложет вашу душу, никому не понятна и неразделима, так ведь?

Отшатнувшись, как от приведения, я больно ударилась о ручку кресла, запнувшись и едва устояв на ногах.

— Давайте договоримся и с вами, юная госпожа, раз ваше сердце так оглушительно стучит о ребра, забившись, как испуганная пташка. Я помогу вам залечить ту рану в груди, что оставили грязные руки, но взамен потребую шанс.

Выдохнув последний воздух, я схватилась за угол стола, пытаясь удержаться на ногах.

Черные воспоминания того дня кривыми испачканными корневищами потянулись ко мне, в попытке задушить, похоронить под своей тяжестью.

В ушах зашумело, перед глазами потекли темные мушки вперемешку с красными пятнами, а ноги ослабли, отказываясь меня держать.

Бросив умоляющий взгляд на отца, я увидела лишь стену гнева, которой он каждый раз отгораживался, вспоминая тот чертов день. Он никогда не говорил об этом ни с кем и запрещал нам даже между собой обсуждать события того времени.

И это вводило в ступор.

Откуда навязавшийся жених мог узнать о моей тайне? Откуда?

Я никогда и никому не говорила о том, что произошло.

Даже родные сестры и мама не стали свидетелями моей боли, которую я спрятала так глубоко, что вынуть не удалось бы даже щипцами. И теперь этот мужчина едва ли не во всеуслышание оглашает то, что я так старательно хоронила, навсегда для себя решив, что останусь одна.

Эвердин только холодно улыбнулся, моргнув и прогнав из глаз тот тусклый свет, который теперь казался мне бредом шокированного сознания.

Медленно опустив руку, он резко сжал пальцы, подняв с пола перо, и вновь занес его над бумагой, неотрывно глядя мне прямо в глаза. Будто душу выковыривает, собирая все мои страхи, боль, обиду, чтобы потом развесить их на площади, как грязное белье.

Чернильный след красивыми завитушками остался на бумаге, собираясь в размашистую, но красивую подпись.

— У вас два часа, юная госпожа. Прошу по прошествии этого времени быть готовой к отбытию.