Мы были уверены, что рано или поздно она повзрослеет и научится расставлять вещи по местам без капризов.
Это было ужасно тяжело. Закончилось все тем, что она закрылась в нашей комнате и просидела там весь вечер. Мне пришлось спать на диване. Когда я уходила, она лежала на кровати и читала свои комиксы. Безразличная ко всему.
Я сказала ей, что сейчас нам всем тяжело, особенно маме, и попросила сестру не портить ей нервы. Хоть раз в жизни подумать о ком-то, кроме себя.
Может, я была с ней резка, но я слишком вымоталась за эту неделю, чтобы плясать вокруг нее с бубном и таскать печенье, пока она будет изводить маму, которая и так похожа на привидение!
— Я вернулась в три, и ее уже не было, — мамин голос вибрирует.
— Я ей позвоню, — говорю быстро.
— Я уже звонила. У нее не отвечает абонент.
— Что?! — восклицаю изумленно.
Я убью ее.
Убью!
— Карина… — говорит с мукой. — Где она?
— Мам, — вскакиваю со стула. — Я сейчас приеду домой.
— Возьми такси…
Кладу трубку и начинаю толкать в “хозяйственную” сумку свои вещи.
Краски, зарядное устройство, шарф…
Мозги лихорадочно соображают, перебирая забитые в телефонную книжку номера друзей Василины.
Пока такси везет меня домой, я звоню еще двоим. Мальчику, с которым у них был общий проект по обществознанию, и девочке, с которой она вместе ходит в музыкальную школу. Оба они утверждают, что не видели ее сегодня.
— Зараза! — уронив на колени телефон, я смотрю в окно.
На улице темно. Это нервирует. Как и то, что до дома я добираюсь только в половине восьмого.
Мама выскакивает в коридор, но когда видит меня, уголки ее губ опускаются. В ее руках трубка радиотелефона, на которую она смотрит с лихорадочным блеском в глазах.
— Я позвоню Карповым… — говорит почти сама с собой.
Быстро сбросив ботинки и зашвырнув в угол сумку, начинаю вышагивать рядом.
— Поняла, извини, хорошего вечера… — бормочет она в трубку спустя минуту.
Отрицательно трясет головой, давая мне понять, что этот “след” ложный.
В гробовой тишине мы стоим друг напротив друга.
Впервые за все последние дни я не думаю ни о чем. Ни о своем отце, ни о Денисе Фролове.
Где-то под кожей шевелится страх, но я гоню его.
— Еще рано паниковать, — убежденно говорю маме.
Рухнув на диван, она упирается локтями в колени и накрывает ладонями голову.
— Не надо было оставлять ее одну…
— Это я виновата, — прикладываю ко лбу ледяную ладонь. — Я ее отчитала…
— Мы обе виноваты… — всхлипывает она.
Прикусив до боли губу, я смотрю в окно.
