Он присел на край подоконника, засунул руки в карманы, помолчал, собираясь с решимостью, и рассказал о том незабываемом моменте, когда почувствовал себя отцом Матвея, и о потрясших его чувствах к ребенку, о том, что с первого дня знакомства испытывал сильнейшее сексуальное притяжение к Арине, и уважение, и интерес к ней как к личности, и о том, что у них была потрясающая близость, без подробностей, понятно, но достаточно честно.
И о своем решении жениться на ней, чтобы стать настоящим отцом Матвею, и о том их утреннем разговоре на веранде.
– Постой, – нервничала Лидия Архиповна, – я правильно поняла, что ты не испытываешь настоящей любви к девочке?
– Правильно, – подтвердил Артем и повторил скорее для себя, чем для мамы: – Я очень уважаю и ценю Арину, мне она невероятно нравится и как женщина, и как человек, и я испытываю к ней сильное сексуальное влечение и желание.
Но не любовь.
– И ты ей об этом сказал? Вот прямо так и сказал: «Я тебя не люблю?» – не могла принять и понять этого Лидия Архиповна.
– Да, сказал. Она спросила прямо, и я ответил прямо.
– Бедная, – сочувственно приложив пальцы к губам и покачав головой, сказала Лидия Архиповна, – бедная девочка. Сынок, – посмотрела она на Артема полными жалости глазами, – я, конечно, в детстве учила тебя не врать.
Но почему-то мне казалось, ты точно знаешь, что иногда не сказать правду – это не значит соврать. Разве ж можно женщине, которая тебя любит, говорить вот так прямо, без экивоков, что ты ее не любишь? Тем более, если женщина тебе нравится, и вас тянет друг к другу, и вам хорошо вместе. Это же все равно что ударить.
– Не утрируй, мам, – скривился Красногорский.
Понимая, что называется задним умом, что она – будь оно все неладно! – права! Что надо было уйти от щекотливого прямого вопроса, заданного в лоб Ариной, обыграть как-то этот тонкий момент или соврать, в конце концов, ни ей, ни ему эта откровенность не принесла ничего, кроме боли.
– В первую очередь я думал о Матвее и о том, чтобы ему было хорошо.
– Господи! – безнадежно вздохнула Лидия Архиповна.
