Букелларий

В воротах меня встретил пожилой монах в испачканной навозом, шерстяной черной рясе, рыжеватой от старости, подпоясанной обычной пеньковой веревкой, разлохматившейся на концах. В левой руке он держал деревянную совковую лопату, тоже испачканную навозом.

— Христос среди нас! — поприветствовал я на греческом, потому что этот язык теперь был официальным в Римской империи, а на латыни говорила только образованная знать.

— Есть и будет! — ответил монах и спросил: — Хочешь остановиться здесь?

— А это монастырский, для паломников, наверное? — задал я уточняющий вопрос.

— Нет, для любого путника, готового пожертвовать на благо нашей Церкви, — ответил он и перекрестился.

— И сколько надо жертвовать в день за хорошую комнату для меня и моего слуги? — поинтересовался я.

— Полфоллиса, — ответил монах.

Как просветил меня Зая, сейчас в Римской империи та же денежная система, какую я застал в первую эпоху в Херсонесе: один солид равен двенадцати серебряным милиарасиям, или двадцати четырем серебряным силиквам, или двести восьмидесяти восьми медным фоллисам, или одиннадцати тысячам пятьсот двадцати нуммиям.

— Ладно, поможем монастырю. Всё лучше, чем какому-нибудь жлобу-мирянину, — решил я.

— Снимайте поклажу, отведу лошадей в конюшню, — предложил монах. — Сейчас вернется из монастыря брат Фока и отведет вас в комнату.

Бамбер начал отвязывать переметные сумы и мешок, а я — оружие.

— Откуда вы приехали? — полюбопытствовал монах.

— Из Аквитанского королевства, — ответил я. Поскольку, как понял по выражению лица, это название ничего не говорило моему собеседнику, объяснил проще: — Мы франки. Хочу наняться на службу в вашу армию.

— Катафрактом? — предположил он.

— Бери выше. Я знатный человек, и доспехи у меня получше, так что возьмут клибанарием, — сказал я.

— Надеюсь, у тебя получится, — произнес монах таким тоном, что сильно удивится, если пожелание сбудется.

— Мне сказали, что золотые монеты открывают у вас любую дверь, — сказал я насмешливо.

— Это да, — согласился монах. — Корысть разъела души людей, готовы продать всё и всех!

Его прервал брат Фока — бодрый толстячок с густой и ухоженной бородой-лопатой, одетый в черную, почти новую и чистую рясу из льна и черный шерстяной колпак наподобие гуннских — спешно прибывший из монастыря. Видимо, там увидели, что на постоялый двор приехал путник, и сообщили ему.

Комната на втором этаже была небольшая и чистая.