Букет для будущей вдовы

А та вдруг привлекла её к себе и похвасталась соседке - той, что лежала у самой двери: ""Смотрите, у меня доча какая! Вы ещё внучки не видели! Правда, папа вот у малышки подкачал!"""

"Но Марина тут же простила ей все: все, что услышала сейчас, и все, что ещё предстояло услышать в оставшиеся дни. В оставшиеся дни... Ей казалось, что она осталась на перроне, а мама уезжает на поезде. Куда идет поезд неизвестно, и непонятно, что теперь делать. Кричать? Бежать за поездом? Ломать ногти и сдирать кожу о холодную сталь обшивки вагонов?

Дома она плакала.

И на следующий день повезла Иришку в кукольный театр, чтобы не оставалось времени на разговоры о том, где бабушка, и когда она вернется. Но ещё до театра, утром, Марина сходила к главному врачу и услышала тот же ответ:

""Надежды нет. Никакой. Не понятно, почему она не пришла раньше. Хотя...""

Это ""хотя"" было самым страшным. Оно означало, что ""поздно"" наступило не вчера, не позавчера и даже не месяц назад, и что красная точечка на шкале надежды стоит не возле ""нуля"", а где-то на оси отрицательных чисел.

Мама скоро перестала есть. Совсем. А она все равно каждый день упрямо носила ей куриный бульон, яблоки ""Голден"", манную кашу в термосе и протертую до консистенции детского пюре телятину. Но однажды Марина пришла, а мамы не было. Нигде. Ни в палате, ни в туалете, ни в коридоре. Сначала она подумала, что её увели на какие-нибудь анализы или процедуры, однако, соседка сказала, что Ольга Матвеевна надела кофту и рейтузы. Пальто осталось в гардеробе вместе с войлочными сапогами, но мама не вернулась ни через полчаса, ни через час.

Она уже совсем плохо ходила, и у неё были сильные боли.

Ее искали. Сначала одна Марина. Потом персонал. Потом даже милиция. Не нашли. И психотерапевт, высокая черноволосая женщина в короткой стрижкой, нехотя сообщила: ""Да, могли произойти изменения в психике. Больные подвержены... Это возможно. Изменения могут быть необратимыми"". ""Что уж ей оставалось?"" - утешил лечащий врач.

- ""Несколько дней, от силы"". Консилиум сошелся на двух неделях, но даже через две недели не обнаружили тела. Мама словно уехала на поезде по железной дороге, рельсы которой вели в никуда...

И дома стало совсем пусто...

- Да... Без Олюшки у них дома стало совсем пусто, - бабуля поднесла недовязанный носок близко к глазами, с минуту всматривалась в переплетение петель и отложила его на стол. - И после того, как Андрей-то исчез, нерадостно было, а тут и вовсе...